– Хотел бы я тоже верить в такой исход, но сомневаюсь, что мне повезет. Дочка управляющего ужасно на меня сердита из-за того, что мы сотворили тогда с тем итальянцем. Она вроде как виды на него имела, а пани княгиня после той истории отослала его прочь, вот и рухнули ее надежды. Теперь она только и делает, что твердит отцу, чтобы он ни за что не давал мне работу в замке. Это одна злая женщина, а вторая – старостова Люцина. Вбила себе в голову, что я должен быть ее королем в Долгую ночь[56], но я же никак не могу оказать ей такую честь, вот пан староста и будет на меня сердит. Так что весной я скорее всего запою: «Сад, садок, садок зеленый, а на мне мундир военный…»
Мила запел, девушки подхватили, а Кристла горько заплакала.
– Ну-ну, девонька, до весны еще далеко, кто знает, как Господь распорядится, – принялась утешать ее старушка.
Кристла утерла слезы, но лицо ее оставалось грустным.
– Не думай ты об этом, отец что-нибудь измыслит, – сказал Мила, подсев поближе к любимой.
– А ты не мог бы побыть королем, но ничего девице не обещать? – спросила бабушка.
– Ну, у нас так бывает, конечно, что парни не с одной, а с двумя, а то и с тремя девушками гуляют, и девушки так же делают. Не то чтобы и Люцина по-другому себя вела, но всерьез за двумя сразу ухаживать парень никак не может, а уж если он королем стать соглашается, то это все равно что свадьбу сыграть.
– Тогда ты правильно поступил, что не согласился, – одобрительно кивнула старушка.
– Да с чего это Люцина взяла, что только ты ее королем быть можешь? Мало, что ли, других ребят в округе? – сердилась Кристла.
– Ну, пан отец сказал бы, что на вкус и цвет товарища нет, – улыбнулась бабушка.
Перед Рождеством не только сказки рассказывали, но и делились секретами приготовления праздничных пирогов-плетенок: какой белизны муку должно брать да сколько масла класть в тесто; девушки обсуждали всякие гадания, например «выливание олова»; ну а дети мечтали о вкусном печенье, пускании по воде горящих свечек и о подарках от младенца Иисуса.
XII
На мельнице, в лесничестве и в Старой Белильне был обычай привечать любого, кто придет в дом в сочельник или Рождество, и кормить-поить его досыта; а если паче чаяния такой гость не объявлялся, то бабушка шла искать его на перекрестье дорог. И как же она обрадовалась, когда перед самым сочельником неожиданно приехали навестить родню ее сынок Кашпар и сын ее родного брата из деревни Олешнице! Добрых полдня она проплакала от счастья и то и дело отрывалась от праздничной стряпни и бегала в комнату, где в окружении ребятни сидели нежданные гости. Бабушка не могла насмотреться на сына, донимала племянника расспросами о знакомых односельчанах и время от времени повторяла:
– Вот, детки, каков он, ваш дядюшка! Вылитый дедушка! Разве что ростом в него не вышел!
Дети послушно разглядывали обоих дядюшек, обходя их со всех сторон, и оставались довольны своим осмотром, тем более что гости были терпеливы и не отказывались отвечать на любые вопросы.
Каждый год ребята хотели поститься до самого вечера, чтобы увидеть золотого поросенка[57], но ни разу это у них не вышло, потому что, хотя желание и было сильным, тело оказывалось слабым. В сочельник щедро оделяли каждого, не забывая про домашнюю птицу и скотину, которых даже угощали пирогами, а после ужина бабушка брала по кусочку от всего, что оставалось на столе, и половину бросала в ручей, а половину закапывала в саду под деревом – чтобы вода была чистой, а земля плодородной; крошки же она кидала в огонь, «чтобы не вредил».
За хлевом Бетка трясла куст бузины, приговаривая:
– Ты ответь мне, бузина, почему живу одна? Веткой покачай своей, жениха пошли скорей!
В комнате девушки лили воск и олово, а дети пускали в плавание по большой миске с водой горящие в ореховых скорлупках свечки.
Ян незаметно покачивал миску, так что вода волновалась, и кричал радостно:
– Глядите, моя скорлупка уплыла дальше всех! Я повидаю далекие страны!
– Ах, милый мой мальчик, когда окажешься в житейском море, где понесет тебя к опасным скалам и где волны станут швырять суденышко твоей жизни, ты не раз еще с тоской вспомнишь тихую покойную пристань, откуда начался твой путь, – сказала негромко мать, разрезая «на счастье» яблоко для своего сынишки.
Зернышки образовали звезду, три лучика которой оказались чистыми, а два подгнившими, попорченными червяками. Отложив со вздохом половинки, пани Тереза разрезала второе яблоко – для Барунки – и, увидев потемневшую звездочку, прошептала еле слышно:
– Значит, ни один из вас не будет по-настоящему счастлив!
Но вот яблоки Аделки и Вилимека были хорошими, со здоровыми семенами. «Может, хоть этим повезет…» – подумала мать. Однако размышлять о детских судьбах ей было уже недосуг: Аделка дергала ее за рукав, жалуясь, что ее скорлупка-лодочка еле двигается, а свечка почти догорела.
– Ну и что? Моя тоже догорела, а кораблик уплыл совсем недалеко, – утешил сестренку Вилим.
Но тут кто-то толкнул миску, и скорлупки, достигшие середины «пруда», потонули.
– Ага! Вы умрете раньше, чем мы! – закричали Аделка и Вилим.
