– Ну уж нет, пан отец; вот, лучшей пары вам не найти! – смеялась бабушка, указывая на молодую супругу Томеша, которая стояла за спиной мельника и прислушивалась к разговору.
Анча тут же взяла пана отца под локоть и сказала шарманщику Кудрне, чтобы тот играл помедленнее. Кудрна, держа в одной руке пирог с кашей, от которого он порой торопливо откусывал, послушно заиграл небыструю «соседку»[59], и мельник не слишком охотно ступил в круг танцоров. Молодежь немедленно принялась хлопать в ладоши, да так громко, что на шум из комнаты вышла хозяйка с пани мамой и лесничихой, чтобы понять, что тут творится. Как только они появились, Томеш подхватил под руки пани маму, а пан отец пустился в пляс с Терезой, и прыгали они этак по кухне довольно долго – на радость бабушке и остальным.
После Долгой ночи настал черед праздников на мельнице – там в ожидании обитателей Старой Белильни и пана лесничего закололи свинью и напекли пышек; чтобы гостям легче было добраться, пан отец послал за ними сани. Потом веселье продолжилось в лесничестве; Прошековы же принимали дорогих гостей последними, в День святой Дороты[60]. Императора Диоклетиана изображал Вацлав Кудрна, Доротой была его сестра Лида, двоих придворных, судью, палача и его подручных играли подростки из Жернова. Подручные и придворные несли мешки для подарков. Перед усадьбой Прошековых была ледяная горка, и господа актеры обычно задерживались там, чтобы пару раз прокатиться, а бедняжка Дорота ждала их, дрожа от холода. Она, конечно, пыталась торопить товарищей по сцене, но слабый девичий голос тонул в веселом гомоне мальчишек, так что ей приходилось только беспомощно наблюдать, как ее спутники падают и возникает куча-мала.
Наконец все входили во двор, где собаки встречали их настороженным лаем, а дети – радостными выкриками. Возле печки актеры сбрасывали с плеч мешки и переодевались. Наряды их были просты: Дорота надевала сапоги брата и накидывала поверх своего повседневного платья белое кисейное, позаимствованное у Манчинки; на шее у нее красовались бусы, на голове – материнский белый платок и бумажная корона. Мальчики натягивали белые рубашки, перепоясывались пестрыми кушаками, нахлобучивали бумажные колпаки. На Диоклетиане тоже была корона, а еще – цветастый материнский праздничный фартук, которому выпадала в тот день роль императорской мантии и который мать охотно одалживала. Немного согревшись, актеры вставали посреди гостиной и начинали представление; хотя дети и видели его каждый год, оно им ужасно нравилось. Языческий император Диоклетиан судил христианку Дороту и приговаривал ее к отсечению головы, а потом помощники палача подхватывали несчастную под руки и вели к эшафоту, где уже ожидал ее душегуб с воздетым мечом. Завидев Дороту, он патетически восклицал: «Встань на колени, Дорота-девица, перед мечом моим должно склониться! Коли не будешь дрожать и кричать, легкую смерть я смогу даровать!» Дорота опускалась на колени, склоняла голову – и палач сбивал с нее корону, которую потом поднимали его подручные. В конце все раскланивались, Дорота снова надевала корону и уходила в уголок, поближе к двери.
– До чего ж детки ловко представлять научились, слушала бы да слушала! – восхищалась Ворша.
Бабушка тоже расхваливала господ артистов, и они покидали дом Прошековых, нагруженные подарками. На улице они тут же принимались их рассматривать: съестное император честно делил поровну, а вот монеты ссыпал в свой карман. Да и как иначе? Он же всем тут распоряжался, был, можно сказать, директором труппы, и на его плечах лежала огромная ответственность. После дележки воодушевленные лицедеи устремлялись в сторону Ризенбургского замка.
Братья и сестры Прошековы долго еще потом вспоминали увиденный спектакль, повторяли стишки из него и даже сами разыгрывали казнь бедняжки Дороты. Их матушка никак не могла взять в толк, что интересного находят дети в этакой чепухе.
В последний день Масленицы из города приехали роскошные сани; на конских дугах звенели бубенцы, да так громко, что, когда упряжка очутилась во дворе и кони встали, потряхивая гривами, ворона, эта зимняя гостья усадьбы Прошековых, поскорее перелетела с амбара на рябину, а куры и воробьи поглядели на незнакомых зверей с опаской, словно спрашивая: «Это еще что такое?!»
Сани прислал кум Станицкий; они должны были доставить семейство Прошековых в городок, чтобы оно повеселилось там на Масленицу. Бабушка ехать решительно отказалась:
– Не хочу, лучше я дома побуду, куда мне с господами сидеть!
Станицкие были люди хорошие и добрые, но они держали большой трактир, где всегда собиралось пестрое общество; гости съезжались туда со всей округи, и такая компания пугала скромную смирную бабушку. Когда вечером Прошековы вернулись домой, дети принялись наперебой рассказывать старушке, сколько они всего ели вкусного, какая веселая музыка играла в зале и что за люди там были. И конечно, отдали бабушке привезенные гостинцы.
– А угадайте, кого еще мы там видели? – спросил Ян.
– Ну и кого же?
