Зато в Святую субботу жилище Прошековых напоминало пражский Карлов мост – такая там царила суета. В комнатах, в кухне, во дворе – всюду кипела работа. К какой бы из женщин ни подходили в тот день ребятишки со своими просьбами, все отмахивались от них со словами: «У меня и так голова кругом идет!» Даже Барунка так захлопоталась, что забывала то об одном, то о другом поручении. Но к вечеру в доме все было готово к торжеству, и бабушка, сопровождаемая Барункой и пани Терезой, со спокойной душой отправилась на церковную службу. Когда в ярко освещенном, полном прихожан храме грянул хор голосов: «Христос воскрес! Аллилуйя!», Барунку охватило сильнейшее волнение – грудь ее вздымалась, ей хотелось бежать туда, где она могла бы дать волю этому не изведанному ею прежде ликованию. Весь вечер она ощущала себя необычайно счастливой; когда бабушка подошла пожелать ей спокойной ночи, девочка крепко обняла ее и разрыдалась.
– Что с тобой, почему ты плачешь? – спросила старушка.
– Ах, бабушка, это все радость, такая радость, что слезы сами льются! – ответила Барунка. И бабушка поцеловала внучку в лоб и молча погладила по голове. Она прекрасно понимала, о чем толкует ее любимая Барунка.
В воскресенье бабушка взяла с собой в церковь кулич, вино и яйца, чтобы освятить их. Вернувшись, она разрезала кулич на несколько частей, и каждый из домочадцев получил по одному освященному яичку и по кусочку кулича, а также глотнул вина. Не была забыта и живность: всех птиц и всю скотину, как и в Рождество, оделили остатками праздничной трапезы – чтобы «эти твари Божии были привязаны к дому и приносили ему пользу».
Понедельник был для женщин плохим днем, потому что любой представитель мужского пола, колядуя, имел право стегать их вербовыми прутиками (помлазками)[64]. Едва Прошековы поднялись, как за дверью раздалось:
– Я пришел колядовать, впустите…
Бетка отворяла гостю с опаской, потому что это могли оказаться парни, которые, разумеется, не упустили бы случая отхлестать ее помлазкой. Однако на пороге стоял пан отец, явившийся нынче в самую что ни на есть рань. Он с постным видом пожелал «счастья и веселья», но затем, усмехнувшись, извлек спрятанный под курткой пучок прутьев и принялся стегать женщин, не пощадив ни хозяйки дома, ни Аделки, ни даже бабушки. Последнюю он легонько хлестнул по юбке, проговорив:
– Зато блохи кусать не будут!
После этого ему, как и любому колядующему, вручили одно яблочко и одно яичко.
– Ну а вы, мальчики, успели уже сегодня поколядовать? – спросил мельник у Яна и Вилима.
– Еще бы! В другие дни их с кроватей не стащишь, а нынче напали на меня, как только я в гостиную вошла! – пожаловалась Барунка.
Позднее у Прошековых побывали и пан лесничий, и Якуб Мила, и Томеш… Короче говоря, девушкам весь день приходилось то и дело прикрывать обнаженные плечи фартуками, чтобы уберечься от ударов.
XIII
Лето быстро набирало силу. Люди трудились на полях; на склонах грелись на солнышке ящерки и змеи, одним своим видом пугавшие детей, которые привыкли собирать на замковом холме фиалки и ландыши. Бабушка, впрочем, всегда говорила, что бояться тут нечего, так как до самого Дня святого Иржи[65] никакой яд не опасен и змей можно смело брать в руки.
– Но вот потом, когда солнце поднимется совсем высоко, яду в них прибудет, – непременно добавляла она.
На лугу за шлюзом расцветали анемоны и лютики, на косогоре синели перелески и золотились первоцветы. Дети собирали молодой щавель для супа и молодую крапиву, чтобы ею полакомились гуси, а бабушка, заходя в хлев, всякий раз обещала Пеструхе, что вот-вот выпустит ее вольно пастись на травке. Деревья одевались листвой, комары заводили свои веселые игры, жаворонок пел высоко-высоко в небе, и ребятишки жалели, что лишь слышат его, но не видят. А еще они любили спрашивать кукушку:
– Кукушка, сколько я лет проживу?
Порой птица отзывалась, а порой упорно молчала, и маленькая Аделка очень на нее за это сердилась, подозревая в коварстве. Братья учили Аделку делать из вербы свистульки и, если свистулька не издавала ни звука, дразнились:
– Эх ты, девчонка, даже свистульку сладить не можешь!
– Потому что нам такому учиться без надобности, – заступилась за малышку Барунка. – Зато вы ни за что не сможете сделать вот такую шляпку! – И она показала братишкам колпак из листьев ольхи, украшенный маргаритками и сколотый сосновыми иголками.
– Подумаешь! – тряхнул головой Ян.
– Тебе не нравится, а мне так очень, – засмеялась Барунка, принимаясь за платьице для куколки, которую она смастерила из сучка бузины.
Ян решил показать Аделке, как все-таки заставить свистульку свистеть. Он положил деревяшку к себе на колени и начал ударять по ней ножичком, приговаривая:
– Бью тебя я, дудочка, чтобы ты послушалась. А не будешь слушаться, попадешь ты к пану, он богатый князь, у него есть власть, он тебя ударит, далеко отправит. Нож в тебя втыкаю, душу вынимаю, голосок вставляю, петь песню заставляю!
