Когда заскрипели двери из сеней, куры встрепенулись, а собаки выскочили из своих будок. Псов бабушка отстранила, а птице и скотине объяснила:
– Вам придется потерпеть, потому что прежде мы должны помолиться!
Когда Барунка, повинуясь бабушкиному приказу, умылась водой из мельничного ручья, все поднялись на косогор и опустились там на колени для молитвы. По обычаю следовало прочитать девять раз «Отче наш» и столько же раз «Богородицу», чтобы «Господь даровал на весь год чистоту тела»[63]. Старушка молитвенно сложила морщинистые руки и подняла кроткий взор к небу, где порозовевшие уже облачка возвещали скорый восход солнца. Барунка стояла на коленях подле нее – свежая, как розовый бутончик. Она тоже молилась очень горячо, но недолго: отвлекшись от молитвы, девочка принялась оглядывать своими веселыми глазками лес, луга и склоны. Мутные волны реки уносили с собой смерзшийся снег и куски льда; снег белел еще и в ложбинках на косогоре, но кое-где пробивались уже зеленые травинки, зацветали маргаритки, набухали первые почки на кустах и деревьях – природа пробуждалась к радостной жизни. Розовая заря разливалась по небосводу, золотое сияние становилось все ярче, окрашивая собой верхушки деревьев, и наконец во всем своем великолепии показалось солнце и осветило окрестности. Рассветный туман быстро рассеивался, и вскоре стал виден противоположный склон, где преклонили колени работницы лесопильни.
– Ах, бабушка, посмотрите, как красив восход солнца! – воскликнула Барунка, не в силах оторваться от чудесного зрелища. – Вот бы когда-нибудь помолиться на вершине Снежки!
– Молиться Богу можно в любом месте, Божий мир всюду одинаково прекрасен, – сказала бабушка, перекрестившись и поднимаясь на ноги.
Оглянувшись, они увидели высоко на косогоре Викторку, прильнувшую к дереву. Кудри, вымокшие от утренней росы, обрамляли ее бледное лицо, платье было разорвано, горло обнажено; черные глаза, пылавшие диким огнем, смотрели на солнце; в руке она сжимала первоцвет. Бабушку и внучку она, кажется, не заметила.
– Господи, да где же бродила всю ночь эта бедняжка?! – прошептала сочувственно бабушка.
– Смотри, она уже нашла первоцвет!
– Наверное, в лесу сорвала, наверху, она же там каждый уголок знает.
– Я попрошу у нее цветок! – сказала девочка и помчалась к Викторке.
Та, очнувшись от своих дум, повернулась было, чтобы убежать, но Барунка крикнула ей:
– Викторка, пожалуйста, подари мне цветочек! – И несчастная умалишенная, потупившись, протянула девочке первоцвет.
Но потом мгновенно сорвалась с места и стрелой полетела вниз по косогору.
А Барунка вернулась к бабушке.
– Давненько она не приходила к нам за снедью, – заметила старушка.
– Да нет, как раз вчера, когда ты была в церкви, она подошла к нашей двери. Матушка вынесла ей хлеба и печенья, – ответила Барунка.
– Летом-то ей полегче будет, хотя, по-моему, она ничего не чувствует. Целую зиму ходит в одном платье, босая; оставляет за собой на снегу кровавые следы – и словно ничего не замечает. Пани лесничиха каждый день с радостью кормила бы ее горячим супом, но она берет только хлеб. Одно слово – горемыка!
– Может, в этой ее пещере не так уж и холодно, бабушка! Мы же столько раз просили Викторку остаться у нас!
– Пан лесничий говорил, что зимой в таких вот подземных норах довольно тепло, вдобавок Викторка легче переносит мороз, чем мы, недаром же она никогда не заходит в теплые дома. Так уж, видно, Господь распорядился. Он посылает к детям ангела-хранителя, который оберегает их от опасностей, а кто такая наша Викторка, как не больной ребенок? – рассуждала бабушка, входя во двор.
Обычно в полдень до Старой Белильни долетал звон колоколов жерновской церкви, однако сегодня в сад выскочили Ян и Вилим с трещотками. Они подняли такой шум, что распугали всех воробьев, мирно сидевших на крыше. Днем бабушка с детьми пошла в городок, к выносу плащаницы, зайдя по пути за мельничихой и Манчинкой. Пани мама по обыкновению сразу завела бабушку в кладовую и похвасталась корзинкой крашеных яиц, приготовленных для колядующих, а также горой куличей и жирным барашком. Дети получили по булке с изюмом и миндалем, а бабушке мельничиха даже и предлагать ничего не стала, зная, что старушка постится с утра Страстного четверга до самого пасхального разговения. Конечно, пани мама и сама держала пост, но только в Страстную пятницу, а голодать так, как бабушка, она бы, по ее словам, просто не смогла.
– Каждый поступает так, как ему совесть велит, дорогая пани мама; по-моему, если уж поститься, так поститься по-настоящему, – всегда говорила на это бабушка.
А потом, осмотрев и похвалив богатые запасы мельничихи, добавляла:
– Мы-то за готовку завтра примемся, а сегодняшний день посвятим молитвам.
Так повелось в доме Прошековых с тех пор, как там поселилась бабушка, ибо ее слово было для всех законом.
