– Да иди уж, разве могу я о таком забыть? – Потом она перекрестила их на прощанье и повернула обратно к дому, но внезапно вспомнила еще кое-что. – Если вдруг гроза начнется… хотя, думаю, не начнется… не пугайтесь, а шагайте себе потихоньку и читайте молитвы. Только под деревом не укрывайтесь, в него молния может ударить, поняли?
– Поняли, бабушка, нам батюшка о таком рассказывал.
– Тогда идите, да не забудьте передать от меня поклон пану учителю.
И бабушка быстро отвернулась, чтобы внуки не заметили ее повлажневшие глаза. Собаки скакали вокруг детей, надеясь, что их возьмут на прогулку, но Ян объяснил, что им придется идти с бабушкой, и отогнал мохнатых приятелей. Бабушка окликнула собак, и они неохотно пошли за ней, то и дело оглядываясь: вдруг мальчики все же передумают. Бабушка тоже оглядывалась и зашагала быстрее, только когда увидела, что внуки добрались до мостика, за которым их уже поджидала Манчинка. Весь день старушка была сама не своя и бродила по дому, словно ища кого-то. Как только кукушка в часах прокуковала четыре раза, старушка взяла под мышку веретено и сказала Аделке:
– Пойдем, пора нам с тобой встречать наших школьников! Мы дождемся их у мельницы.
У статуи под липами сидели пани мама и пан отец и стояло несколько помольщиков.
– Молодежь небось пришли встречать? – крикнула, завидев их, мельничиха. – Вот и мы поджидаем нашу Манчу. Садитесь к нам, бабушка!
Бабушка села.
– Что нового слышно? – спросила она.
– Да вот, я как раз рассказывал, что на этой неделе рекрутов набирать будут, – ответил один из помольщиков.
– Спаси их Господь! – вздохнула старушка.
– Да уж, милая бабушка, причитаний и плача мы точно наслушаемся! Вот и у Якуба Милы сердце наверняка не на месте, – сказала мельничиха.
– Что ж поделать, коли он таким красавцем уродился, – проговорил пан отец, прищурив, по обыкновению, один глаз. – Будь он уродцем, армия бы ему не грозила, но старостова Люцина от ревности с ума сходит, а дочка управляющего так и вовсе ненавидит нашего Милу.
– Может, его отец сумеет как-то все уладить, – сказала бабушка. – Якуб очень на это надеялся, когда мы с ним на Рождество про рекрутство толковали.
– Ну-у, – протянул задумчиво помольщик, – может, и так… Уж сотню-другую старый Мила мог бы за сына отдать.
– Две сотни, братец, – это маловато, – сказал пан отец. – А больше Мила дать не сумеет, хозяйство у него не то чтобы большое, а детей много. Лучше всего было бы, если б Якуб с Люциной слюбился, да сердцу не прикажешь. Сами знаете: будь у Милы выбор – в солдаты идти или к старосте в зятья, он бы в армию подался.
– М-да, вот ведь не девка, а бич божий, – ухмыльнулся помольщик. – Кто Люцине мужем станет, того уж ничем не испугаешь, не жизнь его ждет, а наказание.
– А мне больше всего Кристлу жалко, – сказала бабушка. – Вот горе-то для нее!
– Да что с ней будет, с девицей, – хитро прищурился пан отец. – Погорюет и забудет; Миле куда хуже придется.
– Это уж само собой, тот, кто не по своей воле солдатом становится, поначалу всегда мается, но потом привыкает. Я, пан отец, не понаслышке знаю, что да как. Мой покойный Иржи, земля ему пухом, долго к воинской службе приспособиться не мог, однако ему дали позволение на мне жениться, вот и зажили мы с ним душа в душу. Но здесь-то так не выйдет; немудрено, что Якуб места себе не находит, – шутка ли, на четырнадцать лет с Кристлой расстаться! Хотя, может, все еще образуется… – торопливо закончила бабушка, и лицо ее прояснилось: она заметила вдалеке стайку ребятишек. А те, в свою очередь, увидев бабушку, тут же пустились бежать.
– Ну что, Манча, есть хочешь? – спросил мельник, когда дочка со всеми поздоровалась.
– Конечно хочу, батюшка! Как же нам было не проголодаться, если мы не обедали! – ответила девочка.
– А что та краюха хлеба, и пироги, и булки? Неужто скажешь, что и маковой росинки у тебя во рту не было? – улыбнулся мельник, быстро крутя в пальцах табакерку.
– Да разве это обед? – засмеялась Манчинка.
– Дорога была дальняя, и учились вы весь день, вот и проголодались. – И бабушка, прихватив свое веретено, поднялась с лавки. – Пойдемте-ка поскорее домой, чтобы вы у меня с голоду не умерли.
Все распрощались. Манчинка напомнила Барунке, что утром опять будет ждать ее с братьями у мостика, и побежала вслед за матерью к мельнице. Барунка немедленно взяла бабушку за руку.
– Ну рассказывайте, как у вас день прошел. Чему вы научились, как себя вели?
– Ой, бабушка, бабушка, а я теперь bankaufser! – похвастался Ян, радостно подпрыгивая перед старушкой.
– Кто ты теперь? – удивилась бабушка.
– Это ученик, который сидит на скамье с краю. Он следит за поведением соседей и отмечает тех, кто шалит, – объяснила Барунка.
– По-чешски такой человек, кажется, зовется надзирателем. Но этакое важное задание не каждому доверят, а пан учитель сразу тебя выделил.
– Вот и Тоник Копршива ругал нас за это, когда мы вышли из школы, – мол, если бы мы не были Прошековы, пан учитель так бы нас не обласкивал.
