– Это неправда, – ответила бабушка. – Пан учитель не будет давать вам поблажку; если вы провинитесь, он накажет вас так же, как Тоника; он сделал тебя старшим, чтобы ты это оценил, занимался с усердием и смотрел за порядком. Ну а чему вы нынче научились?
– У нас была диктовка, – хором ответили дети.
– А это что ж такое?
– Пан учитель диктует нам из книги, мы это записываем, а потом еще переводим с немецкого на чешский или с чешского на немецкий.
– И дети понимают по-немецки? – спросила бабушка, которая всегда хотела составлять обо всем собственное мнение и потому так подробно расспрашивала о школьных делах. (В этом она была похожа на пани княгиню.)
– Ой, бабушка, немецкого никто не знает, разве что мы немного, потому что дома учили, да к тому же батюшка с нами по-немецки говорит. Но это ничего, пускай они и не понимают, лишь бы урок хорошо приготовили.
– Но как же они его приготовят, если по-немецки ни в зуб ногой?
– Вот их и наказывают за это; пан учитель или черточки особые в черной книжке ставит, или в угол отправляет, или по рукам сечет. Сегодня, к примеру, старостова Анина, что со мной сидит, долго в наказание у доски простояла, потому что она по-немецки вовсе ни писать, ни говорить не может. Она в обед мне жаловалась, что домашнее задание не сделала, и так боялась, что даже есть не могла. Ну, я за нее все и написала и за это получила два куска сыру.
– Зря ты их взяла, – упрекнула ее бабушка.
– Да я отказывалась, но она сказала, что у нее еще два остались. Она очень радовалась, что я ей помогла, и обещала каждый день мне что-нибудь приносить, если я и дальше за нее уроки стану писать. Так почему бы мне так не делать?
– Помогать ей ты можешь, а писать за нее задания – нет, иначе она никогда немецкий не выучит.
– Ну и ладно, мы все равно его учим только потому, что этого пан учитель хочет.
– Пан учитель хочет, чтобы из вас вышел толк. Чем больше вы узнаете, тем легче в жизни придется. А немецкий язык вам пригодится; я вот даже с вашим отцом поговорить не могу.
– Но батюшка же понимает все, что вы ему говорите, и вы его понимаете, хоть немецкого и не знаете. И в Жличе все только по-чешски разговаривают, так что Анине немецкий ни к чему; она сказала, что если захочет его выучить, то к немцам поедет. Но пан учитель по-другому думает. Ой, бабушка-голубушка, да у нас никто такие диктовки писать не может, вот если бы они чешские были, так все бы как по маслу шло.
– Малы вы еще, чтобы эдак вот рассуждать; вам надо слушаться и прилежно учиться. Ну а как мальчики себя вели?
– Они были послушные, вот только Еник, когда пан учитель вышел из класса, подначивал мальчишек скакать по партам. Но я ему сказала, и он…
– Ты сказала?! Да я сам перестал, потому что услышал, что пан учитель обратно идет!
– Да что ж это такое? Тебе поручили за другими смотреть, а ты безобразничаешь!
– Ох, бабушка, – вмешался в разговор Вилим, который прежде молчал, потому что показывал Аделке большой кусок лакричного корня и листочки сусального золота, полученные им за крейцер у какого-то одноклассника, – вы и представить не можете, как мальчишки в школе озоруют. Просто жуть берет! Видели бы вы, как они прыгают по печке и дерутся – и ученики-надзиратели вместе с ними!
– Господь всемогущий! А пан учитель что на это?
– Нет, ну они же не при нем такое делают. Стоит ему воротиться, как они прыг на свои места, руки на парте складывают и молчат.
– Вот ведь шалуны! – вздохнула бабушка.
– А девочки прямо в классе в куклы играют, я сам видел! – наябедничал Ян.
– М-да, как я посмотрю, все вы хороши! Бедному учителю нужно с вами ангельское терпение, – промолвила бабушка.
Дети много еще нарассказали ей о школе и о том, что с ними приключилось по дороге; это было их первое самостоятельное путешествие, и они гордились им так, словно побывали в самом Париже.
– А где же тот сыр, что тебе дали? Вы весь его съели? – спросила бабушка, всегда волновавшаяся за здоровье детей.
– Один кусок мы сами съели, а второй я хотела домой принести, да пока я на доске писала, Копршива у меня его из сумки стащил. Он за мной сидит. А если бы я нажаловалась, он бы меня после школы побил, так он мне сказал.
Бабушка, конечно, укорила внуков, но про себя подумала: «Да мы же ничуть не лучше были».
Дети знали, что бабушка куда снисходительнее матери и готова закрыть глаза на многие шалости, порой позволяя баловаться даже Барунке, поэтому они бывали со старушкой откровеннее, чем с пани Терезой, которая в силу своего характера относилась к детским проделкам гораздо строже.
XIV
В четверг, в начале мая, детям не надо было в школу, и они помогали бабушке в саду: поливали цветы и виноградные лозы, которые уже зазеленели. Потом они отправились поливать собственные деревца; у них вообще накопилось много дел – Барунка целых три дня не занималась своими куклами, мальчики не скакали на деревянных лошадках, мячики, игрушечные тележки и ружья скучали в углу. И в голубятню они давно не заглядывали, и даже кроликов кормила Аделка. Так что в четверг надо было все наверстать.
