«Я ее еще не видел. Я только в два часа ночи сюда пришел и не захотел бедняжку будить. Дай, думаю, прилягу на травку под Мадленкино окошко, она пташка ранняя, как из дому выйдет, так и я поднимусь, – ну и улегся на зеленую перину. Да уж, правду в деревне толкуют: „Стоит жаворонку запеть, как Мадлена траву рвать принимается“. Только рассвело, а ты уже косишь. Я видел, как ты умывалась у колодца, как волосы расчесывала, и едва удержался, чтобы не подойти к тебе… А потом ты молиться стала, не мог же я твою молитву прерывать. Ну вот, а теперь ответь: ты меня по-прежнему любишь?»
Вот о чем он спросил, и я, конечно, сказала, что люблю, ведь мы любили друг друга чуть не с детства и я ни о ком другом даже помыслить не могла. Мы немного поболтали, а потом Иржик пошел домой, к маме, а я решила поскорее рассказать отцу, что молодой Новотный вернулся. Батюшка мой был мудрым человеком и сразу сказал, что зря он приехал, потому как времена стоят опасные.
«Не знаю, – говорит, – удастся ли ему спастись от белого мундира, мы сделаем, что в наших силах, чтобы его уберечь, но для этого молчать надо о его приезде».
Новотная сама не своя была от радости, что ее сын объявился, только страшно за него боялась. Иржи ведь уже внесли в рекрутские списки и не взяли в армию лишь потому, что не знали, где он. Три дня он просидел в сене на чердаке. Днем у него бывала мама, а под вечер туда пробиралась я, и мы вполголоса болтали о том о сем. Я так за него беспокоилась, что ходила как в воду опущенная и думать забыла о том надоедливом офицере. Несколько раз я попалась ему на глаза, и он, видать, решил, что я к нему подобрела. В общем, завел он опять прежнюю песню, а я его не перебивала, не отгоняла от себя так смело, как раньше, потому что опасалась за Иржика. Правда, мы его так надежно укрыли, что никто, кроме меня, тетушки Новотной и моих родителей, не ведал, что он вернулся в деревню.
И вот на третий вечер возвращаюсь я из дома Новотных… Я тогда немного подольше у Иржика задержалась… Тишина кругом и темнота… И вдруг выскакивает передо мной этот офицер. Он пронюхал, что я часто тетушку Новотную навещаю, и подстерег меня в саду. Что мне было делать? Я, конечно, могла закричать, но Иржи на чердаке любое громкое слово бы услышал, и я решила молчать, чтобы он себя не выдал. Я положилась на свою силу и, поняв, что иначе от наглеца не отделаться, пустила в ход кулаки. Не смейся, девонька, и не смотри на меня так – я тогда не такая была, как сейчас; хоть ростом я и не вышла, но зато брала ловкостью и проворством, да и руки у меня к тяжелой работе привыкли. Я бы наверняка его одолела, если бы он от ярости не начал во весь голос браниться. Тут, конечно, Иржи его услышал, коршуном кинулся на него сверху и схватил за горло. До Иржи донеслась ругань, он выглянул в окошко, узнал меня в ночном мраке и сразу прыгнул вниз, не боясь шею себе свернуть. Да он все равно бы прыгнул, хоть бы даже в костер.
«Что ж вы за офицер такой, коли нападаете ночью на честную девушку?!» – кричал он.
Я его удерживала, умоляла подумать, во что он ввязывается, однако он, точно клещами, сжимал шею наглеца и дрожал от злости. Но потом мне все-таки удалось его чуть успокоить.
«В другое время и в другом месте я бы с вами покруче обошелся, но сейчас я только вот что скажу: эта девушка – моя невеста, и если вы опять посмеете ее обидеть, у нас с вами будет другой разговор! А теперь убирайтесь!»
И он перебросил офицера через калитку, точно гнилую грушу, а меня обнял и сказал: «Мадленка, не забывай меня, поклонись моей матушке и – прощай! Мне надо бежать, не то меня схватят. Не бойтесь за меня, я знаю тут каждую тропинку и смогу незамеченным добраться до Кладско, а там уж найду где спрятаться. Приходи на богомолье в Вамбержице, там и свидимся!»
И не успела я опомниться, как он исчез. Я сразу метнулась к Новотной – рассказать, что случилось; потом к нашим; мы все почти ополоумели от страха, любого шороха пугались. Офицер разослал солдат во все стороны, по всем дорогам. Он Иржика в лицо не знал и потому решил, что это парень из какой-то ближней деревни и что его легко будет найти. Но Иржик сумел от всех них ускользнуть. Я избегала нашего жильца, как могла, а он, не зная, как мне еще отомстить, принялся распускать обо мне по деревне гадкие слухи. Хорошо, что меня все знали, так что никто ему не поверил. К счастью, вскоре войску приказали отойти назад, потому как пруссаки границу перешли. Ничего путного из той войны не получилось, крестьяне прозвали ее «пирожковой», – мол, солдаты все пироги местные съели да домой воротились.
– А что с Иржи-то сталось? – спросила Кристла, слушавшая бабушкин рассказ с жадным любопытством.
