– Отец у меня хороший, храни его Господь, но он уже старый и вечно ворчит. А еще он побыстрее хочет замуж меня выдать, чтоб было на кого хозяйство оставить. Так что ж мне делать, если Якуба заберут? Я же ни за кого другого не пойду, сколько бы парни вокруг меня ни увивались. Работать буду до упаду, чтобы батюшка не ворчал, а если не поможет, все одно – ничьей женой не стану. Ах, бабушка, вы не поверите, сколько мне всякого в нашем трактире терпеть приходится! И я вовсе не о работе толкую, ее-то я не боюсь, просто такого там порой наслушаешься, что хоть беги.
– И поделать с этим ничего нельзя?
– А что ж тут поделаешь? Сколько раз я отцу говорила: «Послушайте, батюшка, ну зачем мы к себе этаких гостей пускаем?» Однако он и слова никому не скажет, не хочет их обижать, мне же только твердит: «Болтай им, дочка, что хочешь, но не груби, нельзя посетителей отваживать, они – наш хлеб». Мне должно приветливой быть и улыбаться, но, когда я с кем-то поласковей обхожусь, любой нахал меня оклеветать может; к тому же я не сумею больше так, как раньше, напевать да веселиться, мрачной стану – и что тогда? И если бы это еще были какие-то заезжие проходимцы – их-то я знаю, как угомонить, но к нам часто заглядывают управляющий и замковый писарь, а они – люди богатые, с ними по-другому обходиться надо. До чего же они оба противные! У меня язык не повернется повторить вам те гадости, что я от этого старого козла выслушиваю. И я вот что думаю: ему потому охота побыстрее избавиться от Якуба, единственного моего защитника, что он очень боится, как бы с ним не сотворили того же, что с итальянцем. Прикидывается, будто угодить старосте хочет, отомстить, дескать, за обиды Люцины, а сам только о выгоде и помышляет. Отца моего он запугал; мама, бедняжка, все хворает, уже чаще лежит, чем ходит, не могу я с ней таким делиться. Коли б я замужем была, тогда дело другое; попробовал бы меня кто обидеть! Я бы Миле сказала, и он такого грубияна или за дверь бы выставил, или одним только суровым взглядом приструнил. Ах, бабушка, я и передать не могу, как он меня любит, а как я его – никаких слов не хватит! – И девушка умолкла, понурившись и закрыв лицо руками.
И в то же мгновение в палисадник тихо, не замеченный девушкой, вошел Мила. Его красивое лицо искажала горестная гримаса, обычно ясный взор помутнел; темно-каштановые кудри были острижены, на голове вместо щегольской выдровой шапки высилась военная, с кокардой, украшенной еловой веточкой. Барунка при виде Милы испугалась, а побледневшая бабушка уронила руки на колени и прошептала лишь:
– Да убережет тебя Господь!
Когда же Кристла вскинула голову и услышала, как Мила глухим голосом говорит ей:
– Я солдат и через три дня должен явиться в Градец, – она без чувств упала к нему на руки.
XV
На другой день бабушка, по обыкновению, встретила внуков из школы и сразу сказала:
– Угадайте, кто нас сегодня навестил?
Дети поначалу растерялись, но потом Барунка закричала радостно:
– Пан Байер, да, бабушка?
– Угадала. И еще сыночка своего привел.
– Ура! Вот здорово, побежали скорее к нему! – крикнул Ян и сорвался с места; Вилим помчался следом – только сумки на боках у обоих подпрыгивали.
Бабушка окликала их, просила идти по-людски, а не нестись сломя голову, но какое там! Мальчишки были уже далеко. Задыхаясь от бега, они ворвались в комнату; матушка хотела их отругать, но пан Байер обнял детей своими длинными руками и по очереди расцеловал.
– Ну и что же вы делали весь этот год? Какие новости? – спросил он звучным голосом, гулко отозвавшимся в небольшом помещении.
Мальчики ответили не сразу – их внимание привлек паренек возраста Барунки, стоявший подле пана Байера. Это был красивый подросток, похожий на отца, только руки у него еще не огрубели; в его глазах светилась простодушная детская радость, а щеки полыхали румянцем.
– Ага, смо́трите на моего мальчишку! Что ж, как наглядитесь, пожмите друг другу руки. Вы должны стать добрыми товарищами. Это мой Орел.
С этими словами пан Байер легонько подтолкнул сына вперед, и тот охотно обменялся с Яном и Вилимом рукопожатиями. Тут в комнату вошли Барунка и бабушка с Аделкой.
– А это Барунка, про которую я тебе дома часто рассказывал. Она всегда первой утром здоровается со мной, когда я тут ночую. Но в этом году, думаю, все будет иначе – ведь вы теперь тоже ходите в школу, так что встаете не позже, чем ваша сестренка. Ну что, нравится вам учиться? Может, ты, Еник, предпочел бы бродить по лесу? Вот мой Орлик стоит со мной на тяге, поднимается в горы, а скоро и стрелять будет не хуже меня, – говорил окруженный детьми пан Байер, одновременно и расспрашивая их, и делясь своими новостями.
– Ой, не надо про стрельбу, – вмешалась бабушка. – Еник сразу захочет поглядеть на ружье Орла.
– Что ж тут плохого? Ступай, Орлик, принеси его сюда. Оно же не заряжено?
– Нет, батюшка, – ответил мальчик. – Последней пулей я сарыча подстрелил.
– И верно! Подстрелил. Тут есть чем хвастаться. Ладно, покажи свое ружье, но все же не здесь.
