Иржик ничего на это не ответил, а дядя выслал его из комнаты и сказал мне: «Мадленка, ты девушка набожная и мне нравишься. Я вижу, что Иржи будет счастлив с тобой. Недаром он все это время так по тебе тосковал. Был бы он другим человеком, я бы, может, и стал с ним спорить, но мой племянник привык своим умом жить. Он был вне себя от горя, когда попал в солдаты, и если бы не я, не знаю, что бы с ним сталось. Я спас его тем, что выхлопотал позволение жениться. Не буду тебя обманывать – в Чехию Иржику возвращаться нельзя. И одну тебя домой мы отпускать боимся – вдруг твоя родня тебя отговорит. Вот поженитесь, и мы с тобой поедем в Олешнице за родительским благословением. Отец с матерью тебе в нем не откажут. А сейчас мы передадим им с богомольцами письмо. Послезавтра вас обвенчают в полковой церкви; я заступлю перед алтарем место ваших родителей, возьму на себя эту ответственность. Мадленка, взгляни на меня, голова моя седа, так неужто ты думаешь, что я сделал бы нечто такое, за что не сумел бы ответить перед Богом?»
Слезы текли у него по щекам, и я на все согласилась. Иржи чуть с ума не сошел от счастья. Одежды у меня с собой никакой не было, кроме той, что на мне. Иржи немедля купил мне юбку, жакет и гранатовые бусы, а все прочее справил дядюшка. Эти самые гранаты я и теперь ношу… Юбка была шафрановая, а жакетик – облачного цвета. Богомольцы ушли, и дядюшка передал с ними письмо – мол, я побуду в Кладско еще несколько дней, а потом он меня привезет. Больше он ни о чем не написал. «Лучше будет, если сами им все расскажем».
На третий день с утра мы поженились, венчал нас военный священник. Посаженой матерью была пани Лидушка, шафером – Леготский, подружкой моей – его сестра; дядюшка и еще один человек были свидетелями, а больше мы никого и не звали. Пани Лидушка собрала нам угощение, и весь тот день мы, в страхе Божием и в радости, провели в воспоминаниях о наших родных. За столом пани Лидушка то и дело поддразнивала Иржика, говоря: «Ах, пан жених, что-то я вас не узнаю, куда же подевался вечно насупленный пан Иржик; впрочем, чего удивляться, что вы нынче так и сияете!» Ну и как уж это водится, другие гости тоже всякие шутки отпускали.
Иржи хотел, чтобы я сразу у него осталась, но дядя не позволил, – дескать, сначала мы с ним съездим в Чехию. И через несколько дней мы отправились в Олешнице – я и дядя. Я и описать вам не могу, как удивились мои тому, что я вышла замуж, и как плакала и причитала тетушка Новотная, услышав, что ее Иржика обрядили в мундир. Моя матушка ломала руки и неумолчно жаловалась, что я хочу ее бросить и перебраться вслед за солдатом в чужие края. У меня от ее криков волосы на голове дыбом вставали. Но батюшка, по обыкновению рассудительный, наконец сказал: «Теперь уж что горевать! Сами постель постелили, самим и спать. Они любят друг друга, так пускай вдвоем счастья добиваются. Ты ведь, женушка, тоже ради меня отца и мать оставила, таков удел каждой девушки. Кто ж виноват, что Иржика угораздило солдатом стать. Но служить ему недолго, а как отслужит, так, может, еще и вернется. А вы, кума, успокойтесь, Иржик – парень умный, скучать ему в тех краях будет некогда, он сам об этом позаботился. И ты, Мадленка, тоже перестань плакать, авось даст Господь вам счастье, а я тебе желаю, чтоб с кем ты к алтарю пошла, с тем до гроба прожила».
И батюшка со слезами на глазах благословил меня; обе мамы тоже плакали. Моя матушка, всегда хлопотливая, сразу принялась меня укорять: «Да что ж это такое, ни перины у тебя нет, ни посуды, ни платья, а ты замуж пошла! Сколько живу на свете, а такого непорядка видеть не доводилось!»
Я получила хорошее приданое, распрощалась со всеми в деревне, воротилась к Иржику и уже не расставалась с ним до самой его смерти. Если бы не та несчастная война, он, может, до сих пор был бы со мной. Так что, девонька, знаю я, что такое радость и горе, знаю, что такое молодость и неразумность, – закончила бабушка свой рассказ и, легонько улыбнувшись, положила на круглое плечико Кристлы свою сухонькую руку.
– Много же вам, бабушка, испытать пришлось! Но зато вы были счастливы, получили то, к чему у вас сердце лежало. Коли бы я знала, что после всех этих мучений меня счастье ждет, я бы вынесла их, хоть бы мне даже и пришлось ждать Якуба целых четырнадцать лет, – сказала Кристла.
– Будущее в руках Бога. Что будет, то и будет, девонька, судьбу не обманешь, так что советую тебе положиться на Господню волю.
– А что мне еще остается? Да только человек не всегда над собою властен и если моего Милу заберут в солдаты, я буду горевать. С ним вместе уйдет и моя радость, ведь он – единственная моя опора.
– Что ж ты такое говоришь, Кристла? А твой отец?
