– Слава Богу, барышня от той страшной болезни излечилась, до чего жаль было бы, если бы такая молоденькая да пригожая умерла, – вздохнула бабушка. – Мы все за нее молились, Цилка Кудрнова как раз вчера слезы о ней проливала.
– Еще бы ей не плакать! – коротко заметила пани Прошекова.
Пан Байер спросил, о чем речь, и бабушка поведала ему о том, как ходила вместе с внуками в замок, и о том, как помогла Кудрнам Гортензия; разумеется, все заслуги она приписала одной только юной графине, а о себе даже не упомянула.
– Я слыхал, – начал пан Байер, – что графиня – это дочь…
Но тут кто-то постучал по стеклу.
– Это кум, я узнаю его стук, – встрепенулась пани Прошекова и крикнула: – Заходите, заходите!
– Люди злоязычны, – ответила бабушка лесничему. – И как бы человек ни уберегался, всегда найдут, какую напраслину на него возвести. Да и что нам до того, чья она дочь?
Появился ризенбургский лесничий и сердечно поздоровался со своим собратом.
– Где же это вы задержались? – спросила бабушка, опасливо косясь на ружье, которое гость повесил на гвоздик у двери.
– У меня был важный гость, сам пан управляющий! Дрова ему, видите ли, понадобились. Свою часть он уже успел продать, а теперь опять просит – в долг, так сказать. В мошенничество меня втянуть хочет. Я сразу это понял, слишком уж добреньким он прикидывался. Ну уж нет, не на таковского напал. Я все ему высказал! И про Милу, конечно, не забыл; жалко парня, и Кристлу жалко. Был я у них сегодня в трактире, посмотрел на нее – и даже перепугался. Это все его, чертяки… – Тут лесничий вспомнил, что рядом стоит бабушка, и прикрыл рот ладонью. – Короче, это он в ответе за их несчастье.
– Да что случилось-то? – спросил Байер, и словоохотливая бабушка рассказала ему, что Якуба отдали в солдаты и что виноват в этом управляющий.
– Так уж заведено на этом свете: куда ни взглянешь – всюду муки и горе, и у богатых, и у нищих. А у кого горя нет, тот его сам себе создает, – сказал Байер.
– Несчастья и страдания очищают людей, как золото очищается огнем. Без горя нет радости. Знала бы как – непременно помогла бы девушке, но, похоже, ничего тут не поделать. Придется Кристле смириться. Завтра, когда Якуб уйдет, ей будет хуже всего.
– Уже завтра? – удивился лесничий. – Странно. К чему бы такая спешка? А куда?
– В Градец.
– Я направляюсь туда же, но только по реке, с плотогонами, а он пешком.
Прибежали мальчики. Ян и Вилим принесли показать ризенбургскому лесничему сарыча, подстреленного Орликом, а Орлик торопливо рассказывал отцу, что они были у плотины и видели там безумную Викторку.
– Неужто она все еще жива? – изумился пан Байер.
– Жива, бедняжка, хотя лучше бы ей лежать в могиле, – ответила бабушка. – Но она изменилась, постарела… Поет теперь куда реже, чем раньше, разве что в ясные ночи.
– Но к плотине она ходит по-прежнему, – сказал лесничий. – Все на воду смотрит, иногда далеко за полночь засиживается. Вчера я шел мимо, а она ломала ивовые ветки и бросала их в реку; было уже поздно. «Что ты делаешь?» – спрашиваю. Она молчит, я опять вопрос задаю – и тогда она ко мне оборачивается, а глаза у нее так и блестят… Я даже подумал, что она на меня кинется, но то ли ее какая-то мысль отвлекла, то ли она меня узнала, только отвернулась Викторка и опять принялась веточки бросать. Порой с ней никакого сладу нет. Я жалею несчастную и хотел бы, пожалуй, чтобы она поскорее упокоилась, но как подумаю, что не слышать мне тогда, стоя на тяге, ее печальной песни, так понимаю, что мне будет этого недоставать… Я бы скучал по ней, – проговорил лесничий, все еще держа в руках убитого сарыча.
– Привыкнуть легко, отвыкнуть трудно, – сказал пан Байер, разжигая горящим трутом свою короткую глиняную трубочку. Сделав несколько затяжек, он продолжил: – А привыкнуть можно и к человеку, и к зверю, и к вещи. Вот я, к примеру, не могу жить без этой трубки; моя мать курила похожую; я, кажется, так и вижу ее, сидящую на крыльце.
– Так ваша мать курила? – удивленно воскликнула Барунка.
– В горах многие женщины курят, особенно старушки, правда не табак, а картофельную ботву или, если повезет, вишневые листья.
– Не думаю, чтобы все это было приятно на вкус, – заметил лесничий, закуривая собственную разрисованную фарфоровую трубку.
