– Вот и в лесу я некоторые места так люблю, – опять заговорил пан Байер, – что всякий раз останавливаюсь там. Они напоминают мне о людях или о разных хороших либо плохих событиях из моей жизни. Если бы хоть одного дерева в этих местах не хватало, да пускай даже одного-единственного крохотного кустика – я бы сразу заметил и огорчился. Есть там утес, на котором высится ель, – старая, нависшая над глубокой пропастью, в расселинах которой растет можжевельник и папоротник, а по дну мчится поток. Он встречает на своем пути множество камней и потому рождает маленькие бурные водопады. Бог знает почему, но всякий раз, когда меня постигало какое-то горе, я приходил туда. Так было, когда я ухаживал за своей будущей женой и думал, что не заполучу ее: родители страшно противились нашему браку и долго не соглашались благословить нас. Так же было, когда умер мой старший сын и когда потерял я свою старуху-мать. Я просто выходил из дома, шагал бесцельно, не глядя ни влево, ни вправо, но ноги сами приносили меня в эти дикие места; и когда я оказывался над пропастью, рядом с дряхлой елью, когда видел перед собой горные вершины, одна выше другой, я словно сбрасывал с себя какой-то груз и, не стесняясь, плакал. Я обнимал шершавый древесный ствол, и мне чудилось, будто там есть жизнь, будто дерево внимает моим жалобам, и ветви шумели над моей головой, точно вздыхая и пытаясь поведать мне свои, похожие горести.
Байер умолк; взгляд его больших глаз был устремлен к горящей на столе лампе, а выпускаемые им невесомые дымные облачка поднимались к потолку, сопровождаемые его раздумьями.
– Все верно, человеку и впрямь порой деревья живыми представляются, – поддержал собрата ризенбургский лесничий. – Я по себе это знаю. Однажды, несколько лет назад, я выбрал деревья для порубки. Сторож-полесовщик пойти не смог, так что пришлось мне самому приглядывать за лесорубами. И вот подступаются они с топорами к красавице-березе; ни единого изъяна не было на ее белой с пятнышками коре, и стройна она была, как гордая девушка. Посмотрел я на нее, и мне почудилось – вы только не смейтесь! – будто кланяется она мне до самой земли, веточками своими меня обнимает и шепчет: «Почему хочешь ты загубить мою молодую жизнь, что плохого я тебе сделала?» И тут врезалась со скрипом в ее тело острая пила. Не знаю уж, что я такое крикнул, однако точно помню, что хотел остановить работников… Но когда они удивленно взглянули на меня, я устыдился и велел им продолжать, а сам сбежал в лес. Добрый час блуждал я там и все терзался мыслью, что, может, и впрямь береза просила пощадить ее. Когда же я наконец вернулся, она лежала уже на земле, и ни один листочек ее больше не шевелился; она была мертва. Меня охватило такое отчаяние, словно я собственными руками убил живое существо. Много дней ходил я сам не свой, но никому об этом не рассказывал; да я и сегодня бы промолчал, если б речь о подобном не зашла.
– Вот и со мной нечто такое приключилось, – подхватил звучным голосом пан Байер. – Велели мне дичь в замок доставить. Ну, пошел я, значит, охотиться. И вижу серну. Красивое животное… ножки словно точеные… Она весело оглядывалась по сторонам и щипала траву. Жалко мне ее стало, но я одернул себя: «Прекрати, дурачок, что это с тобой?!» Я выстрелил, но рука у меня дрогнула, и я ранил бедняжку в ногу. Когда она упала, собака моя сразу к ней ринулась, однако же я ее остановил, сам решил подойти. Передать вам не могу, какое страдание выражал взор этой зверушки! Серна как будто умоляла меня не убивать ее. Но я достал нож и вонзил ей в сердце; судорога пробежала по ее телу – и бедняжка умерла. С тех пор я… Хотя и стыжусь этого…
– С тех пор батюшка не охотится на серн! – выпалил Орлик.
– Так и есть. Стоит мне прицелиться, как я вижу перед собой ту раненую серну, вижу жалобные ее глаза, – и боюсь промахнуться и только ранить животное; нет уж, пускай лучше бегает на воле.
– А вы бы злых зверей убивали, а добрых, которых жалко, отпускали! – предложил Вилим, еле сдерживая слезы.
– Ну, в каждом звере есть и хорошее, и дурное, в этом животные и люди схожи. Неправильно думать, будто зверь, который выглядит смирным и приветливым, непременно добр, а тот, который нам не нравится, – зол и жесток. Внешность почти всегда обманчива. Люди часто бывают несправедливы, они готовы отвернуться от того, что кажется им некрасивым и неприятным, но восхититься тем, что им по нраву. Как-то в Градеце должны были казнить двух преступников. Один был красавцем, второй – уродом, к тому же мрачным и свирепым на вид. Первый убил своего товарища, заподозрив, что тот соблазнил его жену. Второй был моим земляком; я навестил его, уже приговоренного к смерти, в тюрьме и спросил, не надо ли передать что-нибудь его родне, – я, мол, рад буду оказать ему такую услугу. Он разразился диким хохотом, замотал головой и ответил: «Я – и родня?! Да у меня даже знакомых нет». Потом отвернулся, посидел, укрыв лицо в ладонях, и вдруг вскочил. Заложил руки за спину и спросил: «Вы и правда сделаете то, о чем я попрошу?»
