На другой день лесничий зашел в Старую Белильню сказать, что ее обитатели могут прийти попрощаться с Викторкой. Пани Прошекова не пожелала видеть мертвое тело и потому осталась дома; мельничиха отговорилась тем, что брезгует глядеть на покойников, но на самом деле, как по секрету сообщил пан отец, она боялась того, что Викторка однажды ночью заявится к ней. Кристла работала на господском поле, так что бабушку с детьми сопровождала только лишь Манчинка. По дороге они нарвали цветов и еще захватили из домашнего палисадника букетик резеды; мальчики несли с собой священные картинки, подаренные им бабушкой после ее богомолья, сама бабушка – четки, а Манчинка – тоже картинки.
– Вот уж не думала не гадала, что доведется мне устраивать ее похороны, – сказала, завидев их, пани мама.
– Все мы лишь гости на этой земле; встаем утром, не зная, ляжем ли спать вечером, – ответила бабушка.
Прибежала серна, ткнулась носом в подол Аделкиного платьица; хозяйские дети и собаки прыгали вокруг гостей.
– Где она лежит? – спросила бабушка, войдя в дом.
– В садовой сторожке, – ответила пани мама, взяла Анушку за руку и проводила гостей в сад.
Совсем небольшой, об одну комнату, домик был выложен внутри хвоей; посередине, на носилках, сколоченных из неструганых березовых досок, стоял простой гроб, в котором лежала Викторка. Лесничиха обрядила ее в белый саван, надела на нее венок из гвоздик, подложила под голову мягкий мох. Руки покойной были скрещены под грудью – при жизни она часто так их складывала. Гроб и крышку увивала хвоя; в головах Викторки горела свеча, в ногах стояла склянка со святой водой, а в ней – кропило из ржаных колосков. Пани мама устраивала все здесь сама, она заходила в сторожку по нескольку раз в день и потому, можно сказать, пообвыклась; бабушка же, подойдя к гробу и перекрестив покойницу, опустилась на колени и начала молиться. Дети последовали ее примеру.
– Ну скажите, правильно ли я все сделала? Вам нравится? – нетерпеливо спросила пани мама бабушку, когда та, закончив молиться, поднялась с колен. – Тут маловато цветов и веночков, потому что мы подумали – вы тоже захотите подарить что-нибудь бедняжке.
– Все хорошо, кума, все верно, – похвалила бабушка хозяйку.
Пани мама взяла у детей цветы и картинки и уложила их в гроб. Бабушка оплела четками руки покойницы и долго глядела на нее, прощаясь. В лице Викторки не было больше привычной дикости. Черные жгучие глаза были закрыты, их свет угас. Черные волосы были заботливо расчесаны, а холодное, как мрамор, чело украшал веночек из красных маленьких гвоздик-слезок – точно залог неразделенной любви. Черты Викторки не искажала уже жуткая гримаса, делавшая ее безобразной в гневе; на губах застыла горькая усмешка – отражение последней ее предсмертной мысли.
– Отчего же болело несчастное твое сердечко? – шептала бабушка. – Что дурного тебе сделали? Хотя и не вознаградят тебя на земле за твои страдания, виновника не минует Божья кара, а ты теперь обрела свет и покой.
– Кузнечиха говорила, что под голову ей надо стружки положить, а муж вот мох принес, – все беспокоилась пани мама. – Боюсь, как бы не осудили нас люди, и в особенности ее родные, за то, что мы решили о ней позаботиться, а устроили все так бедно.
– Да к чему же покойнице пышное ложе? Не тревожьтесь, кумушка, и не слушайте всяких глупцов. После смерти они, значит, готовы парчой ее укутать, а как жива была, так часто ли ей помогали? Оставьте Викторке зеленую подушечку изо мха, ведь она уже много лет спала только на такой.
Бабушка взяла кропило и трижды окропила покойницу святой водой. Потом перекрестилась, велела детям сделать то же самое и тихо вышла из сторожки.
За Ризенбургским замком, в уютной романтичной долине, рядом с небольшой церковкой, возведенной Турыньским рыцарем в благодарность за исцеление своей немой дочурки, есть кладбище; там Викторку и похоронили. На ее могиле лесничий посадил елочку.
– Она зеленеет и зимой, и летом, бедняжка любила такие деревца, – сказал он бабушке, когда оба предавались воспоминаниям о покойнице.
Викторку не забыли, хотя и не звучала больше над речной водой ее колыбельная, пуста была ее лесная пещерка, а молния сразила ее любимое дерево; долгие годы имя бедной Викторки живо было в тех краях благодаря печальной песне, сложенной о ней Барлой из Красной Горы.
XVIII
Графиня оставила портрет бабушки у себя, а детские портреты отдала ей – к огромной радости отца с матерью и особенно самой старушки. Ребята вышли совсем как живые, и права была бабушка, когда, показывая работы Гортензии знакомым – а увидели их, конечно же, все без исключения! – непременно добавляла:
– Кажется, вот-вот заговорят!
И много лет спустя, когда внуки уже покинули родительский кров, она часто повторяла:
– Не заведено у простых людей портреты свои иметь, но до чего все-таки хорошо, что нарисовала тогда графиня моих детишек. Хотя я и помню пока их лица, но с годами память слабеет. Тут-то картинки и пригодятся!
