Высокая фигура архиепископа в ночи была похожа на жуткое привидение, вырвавшееся из глубин ада. Тощий ветхий старик в кровавого цвета мантии и тиаре на голове. Он шёл уже с трудом, переставляя свои высохшие от возраста ноги и опираясь о княжеский посох. Высокие широкоплечие гвардейцы в кирасах и с алебардами в руках любезно расступились, пропуская его внутрь каменного каземата, служившего главной городской тюрьмой Мариенгофа. Архиепископ шёл небыстро, глубоко и тяжело дыша, воздух тут был очень влажным и спёртым. Можно было только почувствовать несчастным узникам, которым не посчастливилось оказаться внутри этой тюрьмы, одного только слова про которую было достаточно, чтобы даже самый последний негодяй и мерзавец трижды подумал, прежде чем совершить нечто противозаконное. Старик–архиепископ в окружении гвардейцев, которые уже давно служили ему, а не какому– то там капитану гвардии или уж тем более тупице обер–бургомистру, прочно стоявшему в могиле, словно крест, но только почему–то всё ещё двигающемуся и пытающемуся руководить городом, власть которому никогда и не принадлежала.
Архиепископ спустился на самый нижний уровень тюрьмы, где держали еретиков и преступников. Здесь никогда не было света. Узники должны были находиться в кромешной тьме. Таким образом сламливали их волю, а также показывали, что бывает, если отвернуться от света Господа. Факелы разорвали полуночный мрак, показав длинный коридор с нависающим потолком, бегающими где–то под ногами крысами и омерзительным тухлым запахом. Справа и слева находились низкие, настолько низкие, что даже не высохнуть человеку пришлось бы согнуться чуть не вдвое, чтобы управлять в них двери, облитые железом, закрытые огромными засовами. За каждым из них находилась крошечная камера без окон. Только одно единственное отверстие воздуховода было в потолке, но настолько малое, что туда только крыса и могла пролезть. Некоторые камеры были обиты металлом, который якобы должен был блокировать колдовские силы. Здесь держали самых ужасных преступников, еретиков, колдунов, ведьм и ужасную нечисть, если в её содержании была необходимость.
Архиепископ шагал мимо дверей, за которыми находились обречённые. Он двигался в самый конец, к последней двери, находящейся в торце коридора. Он приблизился к ней, протянув свою руку с тощими сморщенными пальцами, коснулся холодного металла.
– Открывайте! – приказал он.
– Монсеньор! – негромким голосом сказал заспанный стражник, звеня ключами. – Стоит ли открывать её? Вы знаете, что находится там.
– Открывай! – сухо повторил архиепископ, пристукнув княжеским посохом по каменному полу.
– Ваше преосвященство, – поклонился стражник, передав факел своему помощнику, он дрожащими руками стал искать ключи. Это ему удалось далеко не сразу. Архиепископ смотрел на него из–под кустистых правей своими злыми глазами, и его взор становился все холоднее с каждой секундой. Наконец, нужный ключ нашелся. Протянув руку вперед, стражник вставил ключ в замочную скважину и четырежды повернул его. Где–то в глубине двери щелкали потайные механизмы.
– Будьте осторожны, милорд, даже в этом состоянии эта тварь ужасно опасна, – прошептал он, и толкнув дверь, моментально отпрянул назад, словно за ней ждал разъяренный медведь.
Архиепископ же напротив сохранял стоическое спокойствие.
– Дайте мне факел, – потребовал он, протягивая княжеский посох стражнику.
– Вы уверены, мессир?
– Молчать! – прошипел архиепископ. Тяжело вздохнув, стражник принял посох и передал архиепископу факел, и фигура прелата, склонившись, прошла во мрачный каземат.
– Не ходите за мной, я желаю поговорить с ним наедине, – приказал Князь Церкви.
– Да, милорд, – с некоторым облегчением в голосе ответил стражник, – как пожелаете.
Монсеньор Стефан поднял факел высоко над головой, настолько, насколько позволяли его испорченные артритом суставы. Эта камера была просто королевскими покоями по сравнению с предыдущими, ибо имела просто огромные размеры. И сразу четыре больших, но перекрытых железными решетками окна. В центре её на полу лежал совершенно измождённый человек, опутанный цепями. Архиепископ сделал несколько шагов вперёд. Он опустил факел и указал им на человека. Тот даже не пошевелился, на первый взгляд казалось, что он совершенно мёртв. Во многих местах его одежда прохудилась настолько, что была видна бледная, как у мертвеца, плоть. Прелат хмыкнул. Он поднёс указательный палец ко рту и погрузил его туда, затем впился зубами в кожу. Поморщившись от боли, он ощутил во рту металлический привкус, а затем, вытянув руку вперёд, надавил изо всех сил другим пальцем указательный палец и капля крови упала на пол. Этого было достаточно, чтобы лежащее перед ним существо резко встрепенулось.
– Сколько лет ты томишься здесь? – спросил архиепископ, ухмыляясь и глядя на человека, который медленно стал подниматься с пола. Тот сделал движение вперед, к капле крови, лежащей на пыльном полу у края мантии архиепископа, но цепи крепко держали его.
