В баре бьют часы. Двадцать один час.
– Месье Мейер!
Франк вздрагивает.
В ослеплении от нахлынувших чувств он забыл про Лучано, который по-прежнему стоит за порогом и просматривает коридор.
– Месье Лафон на подходе.
– Один?
– Нет, с ним два немецких офицера. Из гестапо.
Посетительница тут же засовывает портсигар в кожаный чехольчик. Инга Хааг встает, подхватывает кота и, бросив заговорщицкий взгляд на Франка, откланивается.
– Я, пожалуй, пойду, Франк, час уже довольно поздний.
– Конечно, мадемуазель.
В бар входит Лафон – громкий, бесцеремонный, вечно ухмыляющийся.
– Привет, Франк! Да это же мадам Хааг, вот так сюрприз!
– Добрый вечер, Анри.
– Вы нас уже покидаете?
– Увы. Но мы непременно увидимся во вторник в доме у адмирала Канариса.
Теперь уже Франк угадывает в молодой женщине какое-то смятение.
Это бегство.
Ни один из гестаповцев не проронил ни слова. Инга Хааг кивает Лучано, проходя мимо него, а трое мужчин тем временем устраиваются на высоких табуретах возле стойки.
– Нам три мартини, Франк.
– Конечно, месье Лафон.
– Так вы общаетесь с мадам Хааг?
– Это большая честь для меня, – осторожно отвечает Франк и тут же вздрагивает от жирного хохота Лафона.
– Поосторожнее, Франк, такое может не понравиться ее мужу! Он все же офицер вермахта…
Это в голове не укладывается!
Она ведь просит называть себя «фройляйн», бросает такие откровенные взгляды…
И вдруг у Франка начинает щемить сердце.
У Франка словно земля уходит из-под ног, он чувствует себя ужасно виноватым: стыдно вспомнить, как страстно его тянуло к Инге Хааг. Хватит ли у него смелости узнать у Лафона о судьбе, уготованной Бланш? Задать какой-нибудь вопрос, как бы невзначай?
Лица этих двух женщин сливаются в уме, одно накладывается на другое.
Франк встряхивает головой, пытаясь отогнать навязчивые образы.
И ярко вспыхивает любовь к Бланш.
В баре безостановочно звонит телефон, но Франк не снимает трубку. Он знает, что это Элмигер. Он знает, почему тот звонит, и не знает, что ответить.
Исчез Зюсс.
Франк все понял еще вчера вечером. И сейчас, придя в «Ритц», он сходил в подвал проверить: красного шелкового платка возле плиты нет.
Нет и фонаря, висевшего на стене.
Его побег рискует подпортить идиллические отношения «Ритца» и гестапо. Франк боится, как бы его не вызвали на допрос. Душа в смятении, сердце угнетено, возле левого плеча что-то свербит и тянет. Он мечтает выйти прогулять по берегу Сены, чтобы просто вдыхать в сумерках летний воздух Парижа и ни о чем не думать. Забыть о страхе. Но стойку оставить нельзя: бар откроется через десять минут. Снова раздается пронзительное тресканье телефона. Ему хочется шваркнуть аппарат об стенку.
– Что же вы не берете трубку, Франк?
– Господи, Саша! Как вы меня напугали…
Гитри весело кивает в сторону телефона.
– Черт побери, кто же на том конце провода и чем он вам не угодил?
– Наверно, управляющий. Со вчерашнего вечера не может найти своего заместителя – пропал неизвестно куда.
– Неуловимый господин Зюсс теперь и вовсе испарился?! У вас озабоченный вид, Франк. Вы были близки?
– Ну, за последние месяцы как-то притерлись друг к другу.
Гитри замирает, потом садится.
– А вдруг это звонит Зюсс? И хочет сказать вам, что он сейчас на полпути в Лиссабон, где его ждет каравелла до Каракаса…
От такой мысли Франк улыбается.
– Вы поразительный человек, Саша. Всегда умеете взглянуть на мир со стороны!
– Ну… Надо быть легким человеком, Франк, мудрость начинается с остроумия. Еще рановато, но все равно – налейте мне джин с тоником. И выпьем за освобождение Сицилии, пока сюда не прибыли мундиры…
И вдруг Франк вспоминает Зюсса. А ведь он был вольнодумец и стихийный ценитель искусства. Бармену будет не хватать Виконта с его прагматичным и ясным умом. Надо же, Франк уже думает о нем в прошедшем времени…
Телефон снова звонит. Гитри настойчиво смотрит на Франка. Бармен все понимает. На этот раз он возьмет трубку.
– Алло, Франк! Это Элмигер, где вы были, черт побери?!
– В подвале, мы с Лучано сверяли остатки.
– Вы что-нибудь слышали о Зюссе?
– Нет, ничего.
