– Ну уж на левом берегу, на подходе к дамбе, ваши две роты и рота ополченцев не сдержали бы их ни в коем случае – это точно, – «успокоил» его комбат. – Причем не устояли бы они там даже при полнейшей нашей поддержке. Отступить по дамбе остаткам этих подразделений тоже не удалось бы. Так что давайте, товарищ полковник, «экономить» бойцов, а не снаряды, которых у нас пока еще хватает.
– Хорошо, рискнем, – согласился полковник, еще немного поколебавшись. – «Экономить бойцов, а не снаряды» – как раз вовремя сказано.
– Только не спешите открывать огонь. Ни в коем случае не спешите. Протяженность дамбы – около километра, так что дайте румынам втянуться на нее, почувствовать вкус легкой победы, войти в азарт.
– И вот тут, – поддержал его командир морских пехотинцев, – главное, чтобы мои морячки не ко времени не вошли в этот самый азарт. А то ведь чуть что – бескозырку вместо каски, и «Полундра: тельняшки наголо!»…
– «Братва, нас мало, но мы – в тельняшках!» Это мне тоже знакомо, особенно по «румынскому плацдарму».
– По «румынскому» – это да… – мечтательно протянул Осипов. Как и все прочие, кто хоть что-либо знал о «румынском плацдарме», полковник всячески старался выразить свое уважение к его защитникам. Причем делал это уже не впервые.
На рассвете, обнаружив, что ни прикрытия дамбы, ни сплошной линии обороны на правом берегу нет, противник, очевидно, решил, что защитники города пытаются сократить линию фронта, отойдя за соседний, Большой Аджалыкский, лиман. И что оборону они заняли только в прибрежной межлиманной зоне, дабы не подпускать их к морю.
– А ты был прав, комбат, – простуженным, охрипшим голосом известил Гродова полковник. – Вместо того чтобы основательно разведать, что здесь и как, эти вояки хреновы всей массой своих войск попёрли на дамбу и прилегающее к ней мелководье.
– А шьо вас так удивляет, товаришь полковник? – на одесский манер поинтересовался Гродов.
– Да так же ж вроде бы не воюют, – в тон ему ответил комполка.
– А я скажу так: это вам, полковник, торопиться некуда, а у них на 23 августа парад победы в Одессе намечен, и все пригласительные уже розданы, – попытался оправдать их безоглядную наглость Гродов.
– Тогда конечно, тогда им не до нас, – саркастически признал Осипов. – Вопрос: не попрут ли они сдуру еще и на приморскую дамбу, отгораживающую море от Аджалыкского лимана?
– Сил у них в принципе хватило бы, хватит ли наглости?
– Этого им не занимать. Было бы столько же храбрости.
– Но шьо бы они не имели нас за фраеров, на всякий случай мы держим под контролем и вашу, булдынскую дамбу и приморскую дамбу на Николаевской дороге. Кстати, мои корректировщики уже на прибрежной высотке.
– Когда мы решим подняться в контратаку, я сообщу, – предупредил его полковник, тут же подметив, что комбат уже очень даже неплохо освоился с «одесским наречием».
– Стоит ли вам подниматься? Пусть они идут, вы же истребляйте их из окопов.
– У тебя само понятие о войне какое-то артиллеристское, комбат. Если не поднимемся в контратаку, которой румыны боятся, как ада, то не сумеем выбить их назад, за лиманные болота. А значит, они закрепятся уже здесь, на равнине.
– Мыслите правильно, товарищ полковник, но для этого им снова нужно будет перебросить солидное подкрепление, причем все по той же дамбе, на которой они опять потеряют до шестидесяти процентов своего личного состава.
– Может, и так. Однако отбросить их все же надо. Приказано держать оборону по западному берегу лимана – и мы будем держать.
– Значит, опять: «Полундра: тельняшки наголо!»? Опять: «Нас мало, но мы – в тельняшках!»? Ну-ну…
– Ты, пушкарь, главное, не вздумай по своим пулять, а то я вас, башмачников артиллерийских, знаю!
Гродов прекрасно понимал, что удерживать оборону по западному берегу лимана полк морских пехотинцев и поредевшие батальоны пограничников и ополченцев уже не в состоянии. Поэтому единственный выход для них – отойти к приморской части межлиманья, создав приморский оборонительный район с береговой батареей в центре. Однако спорить не стал, понимая всю бессмысленность подобной полемики.
Мало того, Гродов почти не сомневался, что, будь он на месте полковника, точно так же воспользовался бы возможностью смять противника в лихой контратаке, чтобы гнать его назад, на разбитую дамбу и на придамбные болота. Тем более, что, как это уже не раз бывало, моряки ведь могли и сами, стихийно, подняться в контратаку, не ожидая приказа. И тогда проблемой становится сдержать их, чтобы не прослыть при этом трусом.
Как только наблюдатели сообщили, что румыны начали «цепляться» за правый берег, комбат приказал огневому взводу уничтожить восточную перемычку дамбы.
– Что наблюдаешь?! – прокричал комбат, выхватывая трубку у дежурного телефониста.
– Шьо б я так жил! – по говору и словечкам узнал он сержанта Жодина, давно превратившегося в батарейного балагура. – Таки да, архитектурно стреляют!
– С восточной перемычкой что, спрашиваю?!
