– Так я ж за то и говорю, – невозмутимо стоял на своем сержант. – Снаряд к снаряду, архитектурная работа. Восточной перемычки уже нет, одна сплошная воронка, из которой торчит то ли ствол немецкой танкетки, то ли дышло румынской каруцы.
– Это другое дело. Куршинов, – обратился к командиру огневого взвода главного калибра, взяв трубку внутренней связи, – пройдитесь теперь по центральной части дамбы.
– Есть пройтись по центральной части! – сухим, бесстрастным голосом откликнулся лейтенант.
Этот человек, казалось, вообще был лишен каких-либо эмоций. Почти двухметрового роста, до истощения худой, сутулящийся не столько от природы, сколько от привычки, он мог служить примером того, каким офицер быть не должен. Однако таким примером он мог служить разве что на смотровом плацу. Здесь же, в командирском отсеке огневого взвода, он чувствовал себя в родной стихии.
В совершенстве овладев формулами определения цели, он с быстротой и точностью арифмометра учитывал при своих расчетах данные корректировщиков, соединяя их с поправками на ветер, а также на износ ствола, расположение каждого из трех орудий главного калибра и на силу картузного порохового заряда. Таблицы стрельб с нанесенными на них заранее пристрелянными целями и ориентирами он помнил наизусть. Другое дело, что по характеру своему он был человеком, что называется, безрадостным, лишенным каких-либо пристрастий и увлечений, в принципе не воспринимавшим ничего, что связано с юмором или с солдатскими подковырками. И не то чтобы Куршинов не понимал их, просто они его ставили в тупик своим легкомыслием и своей житейской непотребностью.
– Работай так, чтобы постепенно загонять уцелевших на дамбе румын на прибрежную отмель у западного берега, – объяснил свой замысел Гродов. – Она там обширная, прикрытая прибрежными косогорами, растянутая километра на полтора в ширину.
– Километр шестьсот пятьдесят метров, – машинально, с предельным педантизмом уточнил командир взвода. – Данные моих корректировщиков по дальномеру.
– Значит, все сходится… Причем пехотинцами нашими низинка эта пляжная почти не простреливается. Как только румыны там сконцентрируются, я подключу на помощь тебе минометчиков.
– Только бы полковые пушкари своими «горошинами» не пытались до срока распугивать румын.
– Сейчас еще раз предупрежу.
– Кстати, могу обойтись и без минометчиков.
– Можешь, конечно, если забыть о расходе снарядов, доставлять которые из Севастополя будет непросто.
Связавшись со штабом полка морской пехоты, комбат попросил полковых пушкарей не торопиться и во время артналета береговой батареи очищать степное прибрежье, на которое будут выплескиваться те, кто вырвется из «пляжного котла», после чего вновь связался с Куршиновым:
– Истребляй их, комвзвода, по всей строгости военного времени!
Лейтенант запнулся, с трудом реагируя на неуставную, нештатную команду, и негромко проговорил:
– У меня там все заранее просчитано, товарищ капитан, с учетом фронта осколочных поражений.
А еще через несколько мгновений все три орудия начали истреблять отрезанные от основных сил подразделения противника, загоняя их остатки на правый берег, под пулеметные очереди, полевую артиллерию и минометные стволы.
Проредив ряды врага еще и ружейным огнем своих батальонов, полковник Осипов с отчаянием в голосе прокричал в трубку:
– Уйми своих волкодавов, комбат! Уйми, Христа ради, дай теперь отвести душу моим «тельняшникам»! Все равно ведь не удержу!
Комполка еще только произносил последние слова, а в трубку Гродова уже врывалось мощное:
– Полундра, братва: тельняшки наголо!
– За Одессу-маму!
– Штыком их «работай»! Шты-ком!
И были эти мощные крики – «Полундра: тельняшки наголо!» – настолько душевно понятными сейчас комбату и настолько заразительными, что, бросив трубку на рычаг, он интуитивно потянулся к стоявшей в углу командного отсека трехлинейке.
Эту винтовку он выхватил из рук прямо на бруствере упавшего на правое колено, умирающего морячка еще там, на «румынском плацдарме», во время первой штыковой атаки. И с тех пор, не полагаясь на табельный командирский пистолет, старался не расставаться с ней не только как с оружием, но и как с военным амулетом. Она всегда находилась на его командном пункте старательно чищенная, заряженная, с примкнутым, тщательно отточенным штыком. На тот случай, когда придется вести бой уже в расположении батареи.
– Что там происходит, сержант?! – прокричал он в трубку.
– Салаги Осипова в атаку посли!
– «Салаги», говоришь?!
– В стыки! Тельняски наголо! – неокрепшим, шепелявым от волнения баском просветил его корректировщик, в котором он сразу же узнал Женьку Юраша.
– Ты какого дьявола там оказался, «тельняски наголо»?! – взъярился комбат, зная, что юнги на этом опасном корректировочном пункте быть не должно.
– Серзанту Жодину помогаю!
– Без приказа?! Подожди, я тебя «помогу»! – по-отцовски пригрозил он. – Где сам Жодин?
– С пехотинцами пошел, неужели непонятно?! – возбужденно прокричал юнга. – Я тоже, некогда мне с вами!.. Полундра!..
