– Что вас так удивляет, милочка?! Тоже не верите? Тоже сомневаетесь в том, кто я и с какой целью оказалась в столице Транснистрии? – подозрительно прищурилась Волчица. – Вскоре меня заметят не только здесь, но и в Бухаресте. Поскольку точно такую же картотеку с моих слов сигуранца могла бы составить в отношении лиц, которые всегда оставались во внутренней оппозиции к коммунистическому режиму, всегда ненавидели Сталина, Берию и всю окружавшую их жидореволюционную масонщину. Кстати, об этом самозваной, как полагаю, баронессе я тоже объявила. И после всех этих аргументов – столь наглая реакция с ее стороны!
– Может, мне стоит вернуться и самой поговорить с ней?
– Да о чем ты собираешься с ней говорить?! И станет ли наша «баро-нес-са», – саркастически произнесла ее титул Волчица, – выслушивать тебя?
– Попытаюсь усовестить, – молвила Терезия первое, что пришло ей на ум.
Волчица взглянула на нее как на юродивую, въедливо рассмеялась и сочувственно покачала головой: дескать, «что с тебя, блаженной, возьмешь?!»
– О чем только они здесь думают – в своей сигуранце и в своем идиотском гестапо?! – Волчица намеревалась двинуться дальше, но в последнее мгновение передумала. Ярость все еще переполняла ее и требовала хоть какого-то выхода. – Эта энкавэдистка Лозовская уже забралась и в штаб, и в постель к самому генералу СС фон Гравсу, а они тут губами шлепают, по городским задворкам местную шпану комсомольскую, видите ли, вылавливают.
– Но ведь все эти сведения о смертельных врагах Великой Румынии, а также о ее возможных друзьях вы можете выложить в любом отделении сигуранцы, жандармерии или абвера – то ли Тирасполя, то ли в уже взятой румынскими войсками Одессе.
– Конечно, могу! – подперла кулаками бока Елизавета Волкова. В эти мгновения она вела себя так, словно спорила с соседкой по одесской коммунальной квартире. – Но тогда все мои труды будут слишком дешево проданы. Эти сведения, милочка, стоят денег и положения в обществе. То и другое я как раз и желаю заполучить. Только для этого мне и понадобилась протекция этой вшивой «баронессы».
Гнев и презрение Елизаветы были настолько велики и естественны, что она даже не опасалась близости дома, из которого только что вышла. Она совершенно не обращала внимания на то, что входная дверь все еще оставалась открытой и за порогом ее – казачка в этом не сомневалась – стояла в эти минуты баронесса, внимательно наблюдая за тем, что происходит между ней и Волчицей, которая просто потеряла страх.
В какое-то мгновение Терезии даже показалось, что Волчица всего лишь повторяет то, что уже успела высказать самой баронессе. Салонная львица настолько увлеклась своим артистическим гневом, что, когда «крестьянка Мария», делая вид, что поправляет чулок, извлекла из него миниатюрный швейцарский, еще именуемый в разведке «дамским», пистолетик, она не то что не ужаснулась, а в гневе своем благородном даже не успела удивиться. Этим пистолетиком Терезия вооружилась лишь накануне, в Тирасполе, на явочной квартире, и сейчас он пришелся как нельзя кстати.
В каких-нибудь пяти шагах от них, по пересекающей тропинку полевой дороге, неспешно отпылили две машины с эмблемами СС на дверцах кабинок. Сидевшие в кузовах солдаты – молодые парни с загорелыми лицами и закатанными рукавами – заметили женщин и тут же принялись изощряться в похабных остротах, призывая присоединиться к их компании. Терезия на их призывы не реагировала; она демонстративно отвернулась, спрятав руку с пистолетом под мышкой, а Волчица даже в этой ситуации не удержалась и кокетливо «сделала им ручкой».
– Так, может, мне все-таки стоит вернуться? – еще тише и доверительнее проворковала Терезия, как только машины скрылись за углом двухэтажного дома, и при этом почти вплотную приблизилась к Елизавете.
– Да спрячь ты свой пистолет, дура! Если ты собираешься пристрелить эту стерву, то вот тебе мое благословение, – едва уловимо осенила казачку крестоподобным движением руки. – Но за пистолет возьмешься уже в доме. И поторопись, пока, сидя в кресле, эта развенчанная энкавэдистка приходит в себя.
– Не волнуйтесь, госпожа Волкова, я все делаю вовремя и основательно, – мягко, загадочно улыбнулась казачка, и эти слова, эта улыбка стали теми последними вспышками земной реальности, с которыми Елизавете предстояло отойти в мир иной.
Пистолетик, который, попридержав Волчицу за плечо, казачка почти прижала к ее груди, стрелял бесшумно, не громче хлопка пробки от шампанского, а двое подпольщиков тут же подхватили оседающее тело убитой и потащили в глубину щедро поросшей кустарником лесополосы.
В третьем часу ночи комбата разбудил политрук Лукаш. Его голос вторгся в один из тех сладостных предутренних снов, которые переносят спящего в иной мир, в иные времена и в совершенно иную реальность.
– Ну и что такого могло произойти в этом мире, политрук, – миролюбиво поинтересовался Гродов, все еще лежа с закрытыми глазами, – что ты решился отнять у своего фронтового командира лучшие минуты его несостоявшейся мирной жизни?
