Родные же отнеслись к трагедии как к чему-то неизбежному: это был долг, который рано или поздно предстояло уплатить. То, что случилось, стало следствием непохожести их семьи на других. Прошлое повторялось, напоминало о себе проклятье, появившееся из-за смешения крестьянской крови с совсем другой – иноземной и свободной. Они вернулись с похорон утонувших мальчиков с тяжелым сердцем, но в то же время с надеждой, что теперь мертвые предки успокоятся в своих могилах. По всему выходило, что пророчество Виолки сбылось: несчастливый брак был налицо, как и водоворот и погибшие дети. Однако призрак цыганки не перестал являться семье Казадио во сне, и стало ясно, что проклятье по-прежнему висит над их родом.
Постепенно родные привыкли к молчанию Эдвидже настолько, что почти забыли о ней. Когда она заболела корью и не спустилась к обеду, никто не заметил ее отсутствия, даже собственная мать. Пока дочь была маленькой, Анджелика любила ее сильнее, чем остальных детей, но за годы бесконечных ссор из-за ее непозволительной связи с женатым мужчиной потеряла терпение. Эдвидже провела три дня без еды. Когда лихорадка немного спала, она смогла подняться с постели и, пошатываясь, пошла по коридору, но проходя мимо кладовки, упала в обморок от резкого запаха домашней чесночной колбасы, что была развешана под потолком.
После произошедшей трагедии девушка и сама поняла, что любовные романы затуманили ее разум, а потому поклялась, что больше не прочтет ни единой книги за всю жизнь. Поскольку о замужестве теперь не могло быть и речи, Эдвидже задумалась о том, как зарабатывать себе на жизнь. Во время изгнания к родственникам на ферму под Болоньей она научилась шить, а потому теперь решительно достала старенькую машинку «Зингер», поставила ее под кухонным окном, и на следующие полвека с лишним превратилась в портниху, шившую свадебные платья всем невестам Стеллаты.
Поначалу Эдвидже еще показывалась на люди, отправляясь на базар. Она проезжала по дороге, ведущий в Бондено, стоя на повозке, восхитительная и ужасная в своем черном платье: взгляд голубых глаз устремлен вдаль, пышная грива медных волос рассыпана по плечам. В одной руке она сжимала вожжи, другой погоняла лошадь. Лицо ее оставалось непроницаемым, губы вечно сложены в презрительную усмешку. Затем, по прошествии лет, Эдвидже стала выходить все реже. Ее видели, лишь когда она шла в церковь или летними вечерами выходила подышать свежим воздухом на берег реки. А потом, с приближением старости, она забросила и воскресные службы, и прогулки у воды, и постепенно в городе забыли о ней.
Эдвидже Казадио перестала жить мечтами и начала жить исключительно воспоминаниями. За долгие годы, что ей отвела судьба, она одного за другим похоронила всех родственников, с которыми когда-то росла. Прабабушка Виолка умерла в 1862 году, еще до ее рождения, но отец Акилле и дед Доллар так часто говорили о покойной цыганке, что с годами Эдвидже стало казаться, будто она и сама была с ней знакома. Однажды в детстве отец решил показать ей дагеротип с изображением Виолки. Он рассказал, что этот портрет сделали уже после смерти цыганки, чтобы сохранить ее облик навеки. Родные, как могли, усадили покойную в кресло с подлокотниками. Доллар и Доменика придерживали ее с одной стороны, сам он с Анджеликой – с другой. На полу перед цыганкой расселись внуки.
– В тот день бабушка была как королева на троне, – рассказывал Акилле. – Мы тщательно расправили ее юбки. Видишь? Волосы у нее до смерти оставались черными, и она всегда вплетала в них фазаньи перья. Она была великолепна, в облачении не хуже, чем у Девы Марии, со всеми своими ожерельями и кольцами на пальцах.
– Но взгляд у нее жуткий, – ответила Эдвидже, разглядывая изображение.
– Это потому что она умела видеть нечто за пределами нашего мира и даже собственной смерти.
В роли фотографа в тот день выступил Уго. Как только медная пластинка была готова, Анджелика побежала проявлять ее. Через двадцать минут она вернулась с крайне растерянным видом. Она протянула пластинку мужу, и Акилле тут же стал белее мела: за креслом, на котором сидела Виолка, стоял высокий худощавый мужчина. Взгляд у него был печальный, а на шее болталась оборванная веревочная петля.
После прабабушки Виолки пришел черед Доллара. Он умер, когда Эдвидже было семнадцать лет, так что она хорошо его знала. У деда был мрачноватый, цыганский взгляд и вечно взъерошенные волосы, остававшиеся черными до глубокой старости, как и у матери. А вот характером, по уверениям всех соседей, он с годами все сильнее походил на своего отца Джакомо, повесившегося много лет назад. К старости Доллар тоже стал угрюмым и молчаливым и, как когда-то его родитель, взял привычку прогуливаться по берегу По в сопровождении кого-нибудь из внуков. Эдвидже часто гуляла вместе с ним, когда была маленькой. Малышке приходилось шагать довольно быстро, чтобы не отстать от деда. Если они выходили на прогулку после грозы, девочка бежала впереди и убирала с дороги улиток, которых Доллар в рассеянности давил, не глядя под ноги.
