Они выпили и, как сговорившись, вместо того чтобы закусить или запить, занюхали черным хлебом.
— А тот хмырь тебя кинул, — сказал Пирог, доставая из кармана сигареты и закуривая.
— Какой хмырь? — спросил Олег, беря из его пачки сигарету.
— Который тут с тобой был. Как его?
— Кастерин.
— Наверное. Он вышел в фойе, позвонил кому-то по телефону и попросил, чтобы через пару минут ему на пейджер сбросили сообщение, будто его срочно вызывает начальство.
— Сволочь он.
— Угу. И я про то же. Раскрутил он тебя по полной.
— А ты откуда все это знаешь?
— Как откуда? Подслушал, конечно, — простодушно признался Мишка.
— Наплевать, — отмахнулся Олег. Он был уже здорово пьян и, сознавая это, старался говорить односложно и небрежно, так, чтобы его слова нельзя было расценить однозначно — ни как согласие, ни как отрицание; его милицейская сущность заставляла его держаться настороже с этим собеседником.
— Правильно. Завей беду веревочкой, сожги и пусти по ветру. На ментуре свет клином не сошелся. Кругом во, — Пирог растопырил ладони, призывая оглядеться вокруг. — Жизнь! Еще найдешь свое место. Кстати, давай мы за это и выпьем.
Пирог сам разлил водку, отмахнувшись от официанта, рванувшегося было к нему со своими услугами. Они чокнулись и выпили. Олег вдруг почувствовал голод и набросился на еду. И еще он понял, что катастрофически пьянеет и с трудом может уследить за смыслом происходящего.
Вяло зажевывая выпитое хлебом, Пирог сказал:
— Ты подумай пока, что и как, потом поговорим. Какой разговор за водкой? Только треп.
— Можно и потом, — согласился Олег, говоря с набитым ртом.
— Вот и ладно. Тут, кстати, мой Гришаня где-то крутится. Хотел к тебе подойти, да боится помешать. Деликатный он парень. Таким сейчас тяжело живется. Он моя большая головная боль. Смотрю, чтобы его не обижали. Да, так ты не против если он с тобой посидит?
— Да нет. Пожалуйста.
— Вот спасибо. Ну я пошел. А вы тут веселитесь, отдыхайте. Шары погоняйте. О деньгах не думай — Гришка угощает.
Пирог взмахнул рукой, и к столику быстро подошел его младший брат с ласковой улыбкой на лице.
— Здравствуй, Олег, — поприветствовал он Самсонова, осторожно протягивая ему руку.
— Ну, парни, пока. Отдыхайте. Еще увидимся. А ты, Гриш, развлекай гостя.
— Сделаю. Все нормально будет.
С уходом Пирога Олег почувствовал облегчение. Сдерживавшие его тормоза ослабли, напряжение отпустило. Да и какое напряжение может быть с Гришаней — добрым, простодушным и умственно недоразвитым, не умеющим ни складно объясняться, ни самостоятельно действовать, привыкшим во всем полагаться на старшего брата? Если бы не было у него Мишки, которому он заглядывал в рот и которого беспрекословно слушался, то он наверняка бы пропал. Даже страшно представить, что могло стать с этим не приспособленным для жизни парнем.
Олега закружило. Они пили с Гришаней, играли в боулинг, опять пили, говорили о чем-то. Младший Пирогов хвалил старшего, рассказывал про клуб и девчонок, которые сюда ходят, про каких-то крутых и богатых, с которыми запросто здоровается за руку, таскал по всем помещениям и показывал какие-то комнаты, фотографии и платяной шкаф с одеждой, говоря, что все это его. Потом Олег опять играл, точнее говоря, пытался, потому что тяжелый шар то и дело норовил укатиться в сторону и никак не попадал по кеглям. Наверняка было глубоко за полночь, когда Олег почувствовал, что едва держится на ногах и его неуклонно тянет прилечь.
Запинаясь, он попытался объяснить откуда-то вынырнувшему Гришане, что ему надо домой, спать. Тот, похоже, тоже здорово набрался, потому что его плечо, на которое опирался Олег, то и дело уходило из-под руки. Подоспевший служитель в бело-синей униформе подхватил их обоих и под невнятное бормотание Гришани повел куда-то, крепко держа под руки, так что у Олега даже появилось желание дать ему по зубам, чтобы он не делал так больно.
Потом была какая-то постель, в которую Олег рухнул, едва сумев снять ботинки и пиджак.
Проснулся он от дерущей рот жажды. Голова гудит, темно и кто-то сопит рядом. Женщина? Что-то он не помнит, чтобы ложился с кем-то. Ему казалось, что вырубался он в одиночестве.
С трудом сев, он глухо замычал. Голова раскалывается. Сам он в одних трусах. Где находится, не понять. Кто рядом, неизвестно. Прошедший загул помнил смутно, урывками. Какие-то картинки, не складывающиеся между собой. Пить хочется смертельно. И еще сердце колотится, как на длинной дистанции. В первое мгновение своего пробуждения он подумал, что снова очутился в чеченском гробу, в горах, а все произошедшее с ним накануне только сон. Испугался, и организм среагировал на это выбросом адреналина, от которого заходится в перегрузке его живой мотор.
