– Вообще, Михайло Иванович, вы же наш! – радостно провозглашает Стешенко. – Бросайте этот клятый Петербург и на родную Украину. Вы так нам нужны. Ваша мудрость… Станете головою Рады!
– Охуеть! – над столиком нависает офицер с бледным лицом и горящими глазами кокаиниста. Он упирается взглядом в вышитую украинскую сорочку на Стешенко, – Повыползали из нор мазеповцы, выблядки малоросские, мать вашу. Вот, хер вам, а не автономию!
– Послушайте, подполковник! – Терещенко резко встаёт. – Вы не в борделе! Я вынужден буду доложить гражданину Керенскому о вашем безобразном поведении! Извольте немедленно принести извинения нашим украинским гостям!
Подполковник спохватывается, щёлкает каблуками, наклоняет голову. Редкие волосы с аккуратным пробором не могут скрыть на черепе уродливый шрам от ранения.
– Виноват-с. Погорячился, – бормочет он и, неуверенно ступая, выходит.
– Вы уж извините что так, – разводит руками Терещенко. – Это начальник охраны подполковник Муравьёв.[72] Черт знает кого назначают!
– Да, ничего, – улыбается Винниченко. – Мы привычные. Понимаем, через что придётся идти. Готовы.
– И я всей душой с вами! А что до приглашения, дорогие земляки… Спасибо. Обязательно. Со всей душой. Приеду. Но сначала утрясем дела здесь. До свидания! – Терещенко пожимает руки, уходит. Стешенко смотрит ему вслед:
– Добрий парубок. Але мабуть, масштабу у нас мало йому, 6icoßy сину. Мать його так! Нули? Вш на нашш mobî не того…
Винниченко с Зарубиным переглядываются.
24 октября (6 ноября по новому стилю) 1917 год.
Петроград. Литературный салон Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского.
Вечер.
На улице ветер, дождь, а тут полумрак, свечи, запах кокаина, тени. И знаменитости: Александр Блок,[73] Федор Сологуб, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Вячеслав Иванов, Василий Розанов, Николай Бердяев.[74] Конечно, при них девицы.
В прихожей появляется Рутенберг. К нему подплывает Зинаида Гиппиус.[75] Высоко откинув острый локоть, она подносит к близоруким зеленым глазам золотой лорнет и, прищурившись:
– Боже мой, кого я вижу! Вы, и у меня в салоне! Это большая честь!
– Я тоже счастлив, Зинаида Павловна. Мне срочно нужен Михаил Иванович Терещенко.
– Он как раз спорит с Блоком о строении силлабического стиха, но я немедленно его приведу. Иначе вы меня, Пинхас, повесите, как попа Гапона.
– Не пори херни, Зина! Лучше скажи, чтобы нам принесли водки. – Рутенберг усаживается на диванчик в углу.
– Может «балтийского чаю»? – переспрашивает Гиппиус, – У нас кокаин чистый. Без аспирина.
– Не балуюсь я этим. Должен же я как-то от вас, поэтов, бля, отличаться.
А в большой зале играет Вертинский[76] на рояле и как раз поет песню «Кокаинеточка»: «Я знаю, что, крикнув, вы можете спрыгнуть с ума…»
В дальнем углу разговаривает с Мережковским редкая гостья салона мать Терещенко – Елизавета Михайловна. Разговаривает она вежливо, допуская к участию в разговоре дочь Пелагею. А рядом сидит Марго – гражданская жена Михаила Терещенко – и смотрит на публику удивленными глазами. Она всегда такая удивленная.
На диванчике у Терещенко с Рутенбергом жесткий разговор:
– Что вы слушаете этого писаря при Ульянове! Канцелярская крыса!
– Такого бы вам писаря, Михаил Иванович, и вы бы уже стояли наравне с Рокфеллером. Повезло большевикам. Прибился к их берегу. Хотя, нет. Это его прибили. И назначили главным в лавке… – говорит Рутенберг.
– Что вы мне предлагаете, Петр Моисеевич?! Сдаться?
– Нет. Зачем! Я вас просто предупреждаю. Ровно через сутки нас погонят как зайцев. И обязательно убьют. А вмешаться некому. Правительства нет. Все полицейские и сыскные службы парализованы. И охотник не сраный Ленин, а государство Германия.
– Мне плевать…
– Аналогично. Страшнее, Михаил Иванович, другое. Позвонили из газеты «Биржевые ведомости». Они отказываются. «Новое время» тоже не берется. Все типографии под большевиками.
– Я готов выкупить у них газеты и типографии. Пусть назовут цену!
– А куда они денут потом эти деньги? В гроб к себе класть? История с газетой «Речь» у всех на слуху. Мы с вами, Михаил Иванович, в вакууме.
– Завтра я еду в посольства. К американцам, англичанам… Но я не могу же показывать им эти документы. Это позор! – говорит Терещенко.
– Что вы!? Это для них ведь не будет новостью. Но ухватятся! Как-никак конкретные доказательства. Во всяком случае, Михаил Иванович, с завтрашнего вечера вам бы перестать появляться в людных местах. Ах, казаки! Ах, идиоты! Почему они держат нейтралитет?! Ведь им же это аукнется! – Рутенберг допивает водку, уходит.
Терещенко возвращается к маме, сестре Пелагее, Марго. С ними Гиппиус и Мережковский.[77]
– И что у тебя общего с этим грубым евреем? – спрашивает мать Терещенко у сына.
– О, Елизавета Михайловна. Это мистический человек! – вещает Гиппиус. – Задушить своими руками… Попа! Он ваш друг, Михаил Иванович?
– Друг? Да, нет…
– Тогда может быть враг?! Общение с врагом закаляет, бодрит…
Терещенко пожимает плечами.
