Моросит дождь. Антонов-Овсеенко в сопровождении адъютанта – огромного матроса – ходит по палубе. Спотыкается о доски. Чертыхается. Кричит в глубину кубрика:
– Эй! Есть кто живой на этой консервной банке?!
Появляется закопченный, в промасленном комбинезоне матрос с большой масленкой в руках. Это комиссар Белышев. Докладывает:
– Матрос первой статьи, машинист Белышев! Комиссар крейсера!
– Как комиссар!? – Антонов-Овсеенко поправляет очки, вглядывается, – А! Ну да! Вспомнил! Я же тебя дня два тому назад назначал. Правильно? Где капитан?
– Отъехали. Обедать. До затрева…
– Команда?
– По городу шастают.
– Стрелять из пушки умеешь?
– Никак нет. Я ж при машинах. Это… Белышев кричит в глубину кубрика: – Евдоким!
– Ты чего, Саня, разорался?! – На палубу вываливается раздраженный матрос. Это комендор Огнев. Тут он видит офицера. А еще больше пугается огромного матроса за его спиной. Натягивает бескозырку на белобрысую голову. Вытягивается во фронт. Докладывает, шмыгая носом – Матрос первой статьи, комендор Огнев.
Антонов-Овсеенко показывает на орудия главного калибра на верхней палубе.
– Эти пушки стреляют?
– Никак нет! Усе без затворов. К следующему лету если…
– А что-нибудь на этом сраном крейсере стрелять может?!
– А вон…
Комендор Огнев ведет их к носовой пушке и шмыгая носом:
– Пушка системы Кане… Калибр шесть дюймов. Тип затвора…
– Значит, завтра утром она может выстрелить?
– Могёт. Чего ж нет.
– Ну, значит, из нее будем стрелять!
– Никак нет! Не получится.
– Почему?!
– Так, это… Ремонт, он и есть ремонт. На судне и патрона сейчас не найдешь. А тут вы хотите снаряд к такой пушке… – он утирает нос рукавом бушлата, – Простите, простуженный я.
Антонов-Овсеенко поворачивается к адъютанту – огромному матросу.
– Кровь с носа! Чтобы до вечера были снаряды! Холостые! – и уже к Огневу: – И дюжину! Беглым огнем! Шарах-шарах…
– Никак нет! Не получится.
– Что не получится?! – орет Антонов-Овсеенко. – Заладил себе «никак нет, никак нет»!
– «Беглым» не получится! На это упражнение команда комендоров должна быть восемь человек. А я один.
– Хер с ним. Не беглым. – Антонов-Овсеенко смотрит на город в сетке дождя, – Эх, жалко! Иоффе сказал холостыми стрелять. А я бы, бля… – он грозит городу кулаком, поворачивается к комиссару Белышеву и орет: – Короче! Ты, комиссар! – тычет ему под нос свои карманные часы. – Заруби на носу! Завтра. Утром! В девять ноль-ноль «Огонь!» Понял?! Дюжину! И не сомневайся, снаряды будут!
– Так точно! – вытягиваются в струнку комиссар Белышев и комендор Огнев.
От крейсера по набережной отъезжает кавалькада Антонова-Овсеенко. Броневик впереди, броневик позади. В середине два грузовика моряков и легковой автомобиль с «самим».
Комиссар Белышев и комендор Огнев провожают кавалькаду уважительными взглядами.
Петроград. Министерство иностранных дел.
Кабинет министра. День.
Терещенко на английском языке проводит пресс-конференцию для иностранных журналистов. Среди них Джон Рид и его боевая подруга Луиза Брайант.
– Надеюсь, я ответил на все вопросы и теперь хочу… Внимание, господа! Для меня пресса – это мощный инструмент воздействия на сознание людей. И я надеюсь, что с вашей помощью мы сможем донести миру… – Терещенко решительно раскрывает папку, чтобы предъявить журналистам документы, но дело портит разбитной Джон Рид:
– Простите, мистер Терещенко, мой вопрос, – озорно подмигивая коллегам, говорит он, – А вам приходилось когда-нибудь видеть Ленина? Я уже здесь второй месяц. Много слышал о нем. Бла-бла-бла. Никогда не видел. Может это миф? Как у вас русских детей пугают… Это… «Бабай придет!».
Журналисты смеются.
– К сожалению, такой человек есть, – Терещенко решительно складывает документы обратно в папку. Застегивает ее, резко встаёт: – Всё! На этом я заканчиваю нашу пресс-конференцию. До свиданья! Следующая наша встреча будет через два дня в это же время и здесь же.
– А вы уверены в этом, мистер Терещенко? – продолжает ёрничать Джон Рид.
– В чем?
– Что через два дня вы будете здесь?!
– Уверен! – зло отвечает Терещенко.
Журналисты весело вываливаются в коридор.
Пустой кабинет. Терещенко сидит за столом в оцепенении. Входит Рутенберг:
– День добрый, Михаил Иванович. Ну, какая реакция? Я надеюсь, вы предъявили бумаги послам, журналистам!
– Не предъявил, – тихо произносит Терещенко.
– Почему!?
Терещенко поднимает голову. Долго, пронзительно смотрит на Рутенберга.
Неожиданно вскакивает и бросает в Рутенберга пресс-папье. Увесистая малахитовая штуковина пролетает мимо.
Терещенко набрасывается на Рутенберга. Трясет его и кричит истерично в лицо:
– Что вы здесь делаете, еврей?! Жид! Христопродавцы! Слетелись вороны! Со всех концов мира!
Рутенберг бьет в ответ. Они падают и продолжают друг друга тузить, перекатываясь по полу. Терещенко всё время орет в лицо Рутенбергу:
– Учуяли падаль! Налетели! Да-да! Я тоже нездешний! Но я хоть не рвать кусок! Не брать! Я давать! Давать!
Они закатываются под стол.
В кабинет на крики влетает поручик Чистяков.
