На полу, уже успокоившись, сидят помятые Терещенко и Рутенберг. Тяжело дышат.
– Всё нормально, Чистяков, голубчик, – Терещенко переводит дыхание. – Идите, пожалуйста.
Удивленный Чистяков выходит.
– Какую иудейскую молитву вы более всего пользуете, Петр Моисеевич?
Рутенберг произносит фразу. Сначала на иврите, потом переводит:
– «Прости меня, Господи! Ибо не ведаю, что творю».
– «Не ведаю»… Я провел сегодня день удивительно бездарно. Встретился с тремя послами. Потом пресс-конференция со сраными иностранными журналистами. Ах, да, потрахался с… В общем был трах. Хотя ведь давал себе зарок больше с ней не…
– Почему?
– Ну, как бы вам сказать… Не люблю, когда не я, а меня трахают. Вообще, сумасшедший дом. Военный министр Верховский заикнулся о заключении мира с Германией.
– Действительно, сумасшедший дом. Мир надо было заключать года два назад. Да, вообще, лучше было не лезть в эту бойню. Так почему вы не предъявили никому документы?
– Потому, что они все бляди! Им просто нужно что-нибудь жареное. Это наше внутреннее дело! Мы сами справимся. И потом… Бьюкенен похож на ворона. И все эти оголтелые журналисты – воронье. Все собрались у тела тяжело больного. Все ждут с радостью смерти! «Пусть этот большой дредноут с названием «Россия» утонет». Это сказал сука Бьюкенен в разговоре с французским послом! Мне донесли…
Молчат.
– Душа болит, – тихо произносит Терещенко. – Что делать?
– А ничего. Значит, она проснулась. С чем и поздравляю.
– Я в последнее время стал замечать… Вокруг мертвые. Вот разговариваю с ними, а они уже мертвые.
– И я?
– Нет, вы живой, – отвечает Терещенко.
– А вы?
– Вот я к себе и присматриваюсь… Воняет…
– Где? Чем?
– Везде. Кислым… И эти идиоты немцы. Ведь они думают, что взорвут эту бочку с порохом, а сами уцелеют. А может, людям не нужна эта правда? – Терещенко машет папкой с документами.
– И одни люди без правды свернут шею, как цыплятам, миллионам других людей, которые окажутся без правды. Большевики… Крысы! Дурацкая оперетка. Актёришки картонные. Тянут козлетончиками. Но, увы, всё это почему-то происходит… Тут. Как во сне! Ни рукой, ни ногой пошевелить. Наваждение!
– А давайте освободим царя! – вдруг предлагает Терещенко.
– Ну, это без меня, – Рутенберг встает. Помогает подняться Терещенко, – Вы должны сейчас уехать, – он отряхивает пыль с костюма Терещенко, – По тому адресу! И только на условный стук открывать! Приеду за вами в два часа ночи! Я очень серьезно договорился. Мой большой друг. Малоизвестная типография на окраине. Бумагу завезли. И весь огромный тираж вбросим утром на этой чертовой манифестации, которую готовят в Петросовете! Мальчишкам-газетчикам! «Экстренный выпуск!». Как бомба будет! Так что надо дожить до этой ночи.
Снова заглядывает поручик Чистяков.
– Поручик, я очень на вас надеюсь. Ни на шаг не отпускайте Михаила Ивановича, – просит Рутенберг. – Полицейские агенты с вами?
– Так точно!
Петроград. Смольный. Штаб.
Комната Иоффе. День.
Расталкивая всех, через зал пробираются возбужденные Зиновьев и Каменев. Влетают в комнату.
Иоффе сидит на полу, на аккуратно расстеленных листах газеты «Правда» в позе буддийского монаха. Медитирует.
– Товарищ Иоффе, это же провокация! – кричит Зиновьев, – Это заявление Ленина… Разве мы не имеем право высказать свое мнение публично?! Если нас не слышит ЦК! И газета «Правда» нам этой возможности не предоставляет!
– Да! Я как-никак редактор этой самой «Правды»! – кричит Каменев, – И мне затыкают рот, как последнему корректору!
Ленин смеет назвать нас штрейкбрехерами! Изменниками делу революции. А мы уверены, что любое вооруженное…
КОММЕНТАРИЙ:
Иоффе выходит из процесса медитации. Открывает глаза. Смотрит вверх на мечущихся болтунов. Делает им пальчиком, мол, наклонитесь. Те затихают и наклоняются.
– Товарищи, – тихо говорит Иоффе. – У вас есть Троцкий. Есть Яша Свердлов. Я же готовлю съезд. Я готовлю вообще всё. Практикой занимаюсь. А по вопросам теории… Как учит нас товарищ Троцкий – вода кипит при температуре сто градусов. Как учит нас товарищ Ленин – воду надо довести до температуры сто градусов. И она закипит!
– Не юродствуйте! – орет Зиновьев.
