Возвращаюсь из соседнего дома, розового, каменного, инженерского. Первый заход – разведка к нашей деревяшке, к входной двери: «пойду поищу ключ во дворе!» – а за дверью уже все утихло, совсем. Бегу обратно к ним, на третий каменный этаж, вверх через две ступеньки, звоню: «Я ключ нашла, он у меня в кармане лежал!» Вхожу в прихожую, я знаю эту тишину, тишину-после. В нашу с мамой комнату мимо кухни не пройдешь, не увидев: беспризорный цветок газовой конфорки, сто светящихся голубых лепестков. Его запрокинутая голова, нога в полкухни, волшебно-несползающее со стула тело. Поворачиваю липкую ручку плиты, гашу газовый цветок, гляжу на стол, на рыбу Толика: янтарное недовяленое тельце, полуразделанное, полурастерзанное уже. У Толика тоже есть дочь, но она живет далеко отсюда, вместе со своей мамой. Моя мама говорит: повезло, устроились. И еще: молодец она, постаралась, – чтобы никто не подумал, что она завидует. Иногда мне хочется узнать, какая она, дочка Толика, как живет со своей мамой. Там, наверное, чисто, очень чисто. Поддеваю янтарную рыбу большим пальцем рукавицы: в рыбьем брюшке кишат опарыши. Ору из низа живота все четыре шага до самой нашей с мамой комнаты, а он все сидит-лежит на стуле, запрокинув голову.
Теперь уже совсем недолго осталось ждать, и можно считать троллейбусы, гудящие мимо окна. Загадываю: в третьем – мама. Могла бы сидеть в форельно-розовом инженерском доме, пока она не вернется, но у Маши пришел домой папа, то есть это не родной ее папа, а мамин муж. Фотографию настоящего папы Маша прячет в коробке на шкафу, между пластинок, потому что осталась одна, все остальные порвал ненастоящий. Он актер мюзиклов, его почти никогда нет, он ездит на гастроли и репетирует. Я не очень знаю, что такое мюзикл, но вот он пришел и сказал: «Ну что, хористка, возьми до-диез второй октавы». Маша молчала и улыбалась, вдавливала улыбку в плечи, а он смотрел сверху, и толстые волосы свисали на лоб. И тогда я пошла искать ключ во дворе, а сперва, когда обувалась в прихожей, Машин неродной папа говорил за дверью залы (они так говорят: «зала»), что пусть сидит, пусть сидит, конечно, в Машкиной комнате, пусть хоть до ночи сидит, можем даже завтраком покормить. И тогда ключ нашелся, очень быстро.
А завтра хор, сразу после уроков и почти до маминого троллейбуса домой, и пою я все правильно и чисто, хоть и не знаю до-диеза.
–
–
–
–
Хор – деревянный остров. Станки полукругом и обводящее взглядом ползала окно (мы говорим: кабинет, потому что есть номер, но это зал, и танцевальная студия порхает в таком же, но зеркальном, в другом крыле). За окном темное море голых деревьев, два с половиной часа, три раза в неделю плюс сольфеджио, но на него можно не ходить, если умеешь петь с листа. Я не умею, но Татьянища пока не расслышала. Мне как-то удается почти правильно называть ноты, а музыкальные фразы запоминаю на ходу.
На верхний ряд я не успела, все места уже заняты, поэтому сажусь в первый, рядом с новой девочкой, которую зовут Марианна, по-настоящему. Она пришла в хор недели две назад, сидит в первом ряду, как все новые, чтобы под самыми руками и глазами у Татьянищи. На прошлой неделе, когда все партии пели с листа по отдельности, Марианна держала партитуру вверх ногами. Мы сверху видели, а Татьянища так орала, что мы ржем, что так и не увидела почему. Все равно пели со словами, не сольфеджио. «Птичьи ста-аи, птичьи хо-оры, скоро здесь зазвучат! И сини-ица очень ско-оро запоет с нами в лад!» – это не из настоящего репертуара, а для дома престарелых. У Марианны курчавые темные волосы и ярко-голубые глаза – формой как у человекообразного индийского слона. Лена с десятью серебряными кольцами говорит: красивая будет девчонка. По-моему, она уже красивая девчонка. Но Лена с кольцами добавляет: лет через пять увидишь. Хотя лет через пять нас здесь уже не будет, ничего я не увижу. Лена с кольцами шепчет: «Марианна цыганка». «Откуда ты знаешь?» – шепчу я. «Зовут ее Марианна, живет в деревяшке, да ты на ее волосы посмотри – кто она еще, мексиканка, что ли? Цыгане они!» – повторяет Лена спокойным голосом, но я думаю, она в восторге. Мягкие пальцы перебирают все десять колец по порядку. Сегодня мы начинаем с Мендельсона вокализом, так что Марианна справляется, просто открывает рот.
Татьянища орет на альтов, а я вижу, что у Марианны мокрый висок, она трет пальцем глаз.
– Ты не плачь, она на всех орет, это не про тебя вообще.
– Я не из-за этого.
– Ну ладно.