Татьянища вытирает лоб ладонью, опирается на рояль, объявляет перерыв. Я выхожу вслед за Марианной. Лена с кольцами и верхний ряд уже ушли смотреть, как танцевальная студия тянет носочек, стучит пяточкой. Резинка на конце Марианниной косы отскакивает от попы в такт шагам. Марианна идет к аквариуму с аксолотлями, он стоит в холле, около входа в кафетерий. За аксолотлями ухаживает экологический кружок: чистят аквариум, кормят. Хотя я никогда не видела никого из них у аквариума. Аксолотли всегда одни, у них беспомощные улыбки и тонкие пальцы. Аксолотль – это и личинка, и взрослое животное сразу. Я читала в энциклопедии, в библиотеке, но так и не поняла, как это. Марианна встает перед аквариумом, средняя личинка лежит лицом к ней. Наверное, сама не знает, что смотрит и улыбается. Я встаю рядом, гляжу на Марианну краем глаза, на мокрый висок, который уже не мокрый, только волосы слиплись завитком от соли. Я знаю, что нормальные люди не спрашивают, но:
– Почему ты плакала?
Марианна поворачивается, поднимает голову ко мне. Я намного выше. Такие глаза, как у Марианны, на картинках означают злость. Но я чувствую, что она не злится. Просто смотрит на меня.
– Потому что будут похороны. А я не хочу.
Марианна поворачивает лицо к лицу аксолотля. Реснички на его рогах колышутся от компрессора. Четыре длинных пальца почти без перепонок, как это назвать – руки или лапы? Я бы тоже не хотела на похороны. Я никогда не была, только смотрела из окна на людей, которые стояли возле бабушки. Она лежала за их спинами, я не видела. Потом все закончилось, и жена маминого брата убирала цветы из пластмассы и ткани.
– У тебя бабушка умерла или дедушка? – спрашиваю аксолотля. Он улыбается.
– Папа, – отвечает Марианна.
Аксолотль начинает перебирать лапами (все-таки лапы, руками не ходят), идет-плывет по дну, медленно, теперь улыбка уже не беспомощная. Это даже гордая улыбка, особенно в профиль. Отталкивается задними пальцами, плывет быстрее.
– А от чего?
Марианна молчит, смотрит в открытую дверь кафетерия, там видно часы. Потом опять на аксолотля.
– От сердца.
Вижу человека, высокого мужчину, он прижимает руки к груди, сгибается, падает на землю. От сердца бежит кровь по всему телу. Когда кровь останавливается, сердце с хлопком погибает. Когда погибает сердце, человек падает. Это я знаю. Мама Маши из розового дома иногда пьет сердечные. Моя мама тоже. Сердечные лекарства пахнут прохладно и шершаво.
– А он был хороший? – спрашиваю, глядя на аксолотля в дальнем углу аквариума, теперь он лежит хвостом к нам, реснички на рогах повисли.
Марианна поворачивает лицо ко мне и тут же отворачивается, не успеваю толком разглядеть. Делает шаг в сторону лестничного пролета. Может быть и правда уже пора. Опять оборачивается – ждет меня.
– А как папа может быть нехорошим? Ты что, совсем?..
Я стою на месте, у аквариума. Из-за розовой коралловой горки выползает – выплывает второй аксолотль, поменьше. Я стучу кончиком пальца по стеклу, хоть и знаю, что нельзя.
– Я-то хочу, чтобы мой умер, – говорит второй аксолотль моим голосом. Странно, что его слышно через воду и стекло. – Чтобы его не стало.
Марианна смотрит на меня глазами слона с чайной пачки. Оборачивается и уходит совсем.
Я поднимаюсь по лестнице, слышу Лену с кольцами, верхний ряд возвращается от танцевальных. Значит, не опоздала. Сажусь в первый ряд, а Марианна стоит у Татьянищи и что-то говорит.
– Ну попробуй, – отвечает Татьянища. – Я буду подходить и слушать, имей в виду.
Марианна идет к дальнему краю станков и садится к альтам, держа перед глазами нотный лист. Я вижу, что партитура на обратной стороне. И знаю, что никакой она не альт.
–
–
–
–
–
–
–