Ничего поворачивается и идет к дому, в моих хорошо зашнурованных ботинках, мимо березы и сирени, четыре гулких ступеньки в подъезде и обивка двери шуршит по линолеуму. Идет в комнату нашу с мамой, щелкает замком, садится за стол и слушает шум и возню у входного конца длинной прихожей. Как кряхтит Толик: «Ты это… давай… сам-то шагай…» – и стук его двери, и звуки из его – не его – горла, аагррллхххрр, гррлллхххрррлллл, и софа взвизгивает всеми пружинами под стволом слепого тела. Ирина и Марина шьют рубашки к празднику, сколько всего рубашек они смогут сшить, сколько всего они смогут сшить, сколько же они всего смогут.
– Что ты молчишь?
Птичка соскакивает на другую ветку, ниже, потом, вспорхнув, присаживается ближе к верхушке. Я запрокидываю голову. Зеленоватое оперение трудно разглядеть в листве. Потом перескакивает на край ветки, круглит черным глазом.
– Что ты скачешь? Испугалась?
Разевает клюв, кратко, однократно. Ничего не понять, чвик – и все. Фр-р-р крыльями и вверх, потом вниз, резко, к моему лицу, мимо, к шее, под волосы. Царапает коготками, цепляется за воротник, кожу. Бьет клювом в затылок, остро.
– Ты чего, больно же, что ты делаешь!
Прикрываю руками макушку, глупо, никто не атакует меня сверху. Птичка щиплет клювом, вырывая волоски. Пытается выбраться, бьет крыльями. Запах животного жира, помета и зелени. Решаюсь, наконец, и запускаю руки под волосы сзади, пытаюсь нащупать ее. Клюет пальцы, напугана до смерти, мечется.
– Не бойся. Я тебе помогу. Я тебя выпущу. Только успокойся.
Держу руку на шее, на затылке, неподвижно. Птичка понемногу утихает. Осторожно беру ладонью, всей. Немного боязно, вдруг еще клюнет. Но не клюет. Крошечное сердце бешено колотится, сотрясая тельце. Мягкий, мягкий пух на грудке. Второй рукой убираю волосы, прядь за прядью, высвобождаю наощупь. Ничего не вижу, руки затекают, шея тоже. Наконец чувствую – все, можно выпускать. Распрямляю руку – лети.
– Ну давай, лети!
Птичка жмурится, тельце ходуном. Расправляет крылья наполовину, падает на траву. Открывает глаза, бьет крыльями по траве и взлетает. Летит прочь от дерева, прочь от дома, над склоном и выше, над гаражами и футбольной площадкой, выше дальней девятиэтажки, за антенны. Я щурюсь, гляжу в небо: движения воздушных масс в верхних слоях атмосферы медленно и бережно рвут тонкую пелену облаков на полупрозрачные полосы. Птичку уже не видно, она скрылась, и я в последний раз смотрю на кусок гофрированного зеленого пластика на балконе – надо же, оставили как было, – и иду к машине-пузырю.
<p>Голые стены</p>