Вообще-то она бывала не только ужасной. В тот раз, когда я случайно ответила «триста» на вопрос о том, сколько слов в минуту читаю, она меня спасла. По классу, который раскинулся передо мной, как только что распаханное в книжке «Мир и человек», пронесся шорох сдавленных смешков. Три ряда одинаковых парт, между ними – борозды шириной в полметра. Шершавый звук ее хрипловатого голоса доносился со стороны учительского стола. Эта запретная зона излучала тихую угрозу, но и манила домашней стабильностью: учительские вещи всегда оставались на своих местах, круглые сутки, и до, и после уроков. В отличие от наших принадлежностей, которые по окончании последнего урока следовало сложить в портфель в рамках ежедневной, ладно организованной эвакуации, а на следующее утро – возложить на прежнее место. Она сказала: «Ну да. Сто слов в первом классе, сто во втором, сто в третьем. Получается триста». Вообще-то я имела в виду «сто тридцать» и, прежде чем произнести, несколько раз повторила число про себя. И чтобы подготовиться, и еще потому, что гордилась. Сто тридцать слов в минуту – это вам не баран начхал. В старой школе, где училась первый год, я была лучшей в классе. Тот, кто кое-что понимает в жизни, конечно, сразу догадается, что ребенок, достигший таких результатов в конце первого класса, бегло читал еще в садике. Но вот угораздило ляпнуть «триста», и гордость тут же поползла, как отражение в кривом зеркале: ноги непропорционально вытянулись, а толстое, короткое туловище внезапно поплыло куда-то вбок, пока тело полностью не распалось. Так что да, в тот раз я была благодарна ей за спасительные слова: хихиканье утихло, не успев репьем прилипнуть к одежде. Я подумала: она ведь добрая, просто по-своему, не как низенькая овальная учительница в старой школе, у которой было цветочное имя Лилия. Эта тощая женщина с орлиным носом и быстрыми движениями рук наверняка тоже могла оказаться доброй – или, может быть, лучше сказать «справедливой», раз уж умеет сказануть так, чтобы целый класс тут же умолк.
Правда, когда дверь открылась и на пороге оказалась женщина с красным лицом и скулами, выпирающими под стать орлиному носу, я подумала вовсе не о том случае. А о том, что цвет ее лица как-то не сочетается с худобой, что такой оттенок обычно видишь в опухших, одутловатых физиономиях, а потом – что это же она, моя учительница младших классов. Я заученно изложила суть дела: после нескольких сотен звонков в дверь я могла бы и среди ночи протараторить «здрасте есть ли у вас в семье мобильный телефон предлагаем принять участие в маркетинговом исследовании займет максимум полчаса вас ждет подарок». Она кивнула – заходи, и мы прошли направо, в большую гостиную. У одной стены лежал свернутый рулоном ковер. Слева от двери стоял диван, а больше почти ничего не было. В огромное окно напротив двери потоками лился свет, но комната все же казалась темной – может быть, из-за пола, выкрашенного красно-коричневой краской. Я опустилась на край дивана, и она присела так же, будто не у себя дома. Я уткнулась в свои бумаги, только изредка поглядывая на мешки у нее под глазами, на орлиный нос. Спрашивала, услугами какого мобильного провайдера она пользуется, сколько минут в день говорит. Все эти вопросы я задавала такому множеству людей, ставила эти галочки столько раз, что теперь управлялась довольно быстро. У меня даже получалось заполнять бланк и одновременно пытаться понять, узнала ли она меня, – примерно, как когда в пятьдесят восьмой раз решаешь пример на умножение, чтобы «закрепить навык», и одновременно пытаешься уловить звуки за спиной. Ждешь, как взбесившийся от скуки С. ткнет тебя меж лопаток острым концом угольника. Впрочем, я догадывалась, что учительницы младших классов помнят всех – если не по именам, то хотя бы в лицо.
Еще я в сотый раз спрашивала себя, почему эти опросы нельзя проводить по телефону. Я звонила в двери людям, следуя списку адресов, который мне вместе с бланками анкет дала женщина под названием супервайзер. Ей было лет сорок, но волосы она убирала, как школьница: пряди надо лбом схвачены заколкой на макушке, дальше простая коса с резинкой на конце. Офиса не было, она принимала в собственной квартире, сидели у нее на кровати. Первый раз – когда она выдавала бумажки и инструкции, второй – сдавая заполненные бланки и принимая вознаграждение. В тот, второй раз она сказала: «Ты быстро справилась». Я сидела на краешке кровати, гордость – метровой линейкой вдоль позвоночника. «Точно не мухлевала? Мы делаем контрольные звонки. Тут номера домашних телефонов опрошенных, так что…» Потом посмотрела на меня: я собиралась с ответом, но слова слиплись в глотке, – и сунула мне фотоальбом, один из тех, что информанты получали в качестве вознаграждения за участие. Двадцать четыре спаянных пластиковых кармашка для фотографий. В первом кармашке-обложке – ребенок, наряженный Пьеро, с нарисованной на щеке слезой.