А теперь мы сидели в почти пустой гостиной ее большой квартиры, где вполне могли бы разместиться мать, отец и трое сыновей, все совпадало. Мы были одни, а может, в другой комнате кто-нибудь спал, откуда мне было знать. Только она и я на диване без покрывала, и свернутый в рулон ковер, и бликующий пол, отсылающий свет обратно в огромное окно. Меня удивило, что она живет в таком доме, в самом центре, хотя, с другой стороны, – почему бы и нет. Взрослые люди часто живут далеко от работы. Это только детям приходится с переездом бросать все, чтобы ходить в школу рядом с домом, потому что так всем спокойнее. Значит, она жила на улице Правды. Все говорили просто «на Правде». А если задуматься – что я и сделала, ставя галочки напротив «5–7 раз», «150–200 руб./мес.», – если задуматься, то улица должна была называться «улица имени газеты „Правда“». Потому что речь шла именно о ней, не настоящей правде, а газетной. Улица тянулась от типографии до старой церкви, отчасти пролегая по мосту через речку, в которой летом можно купаться. Если не боишься подхватить полуметрового паразита под названием конский волос. Конский волос впивался в кожу, пробирался внутрь, а потом начинал гулять по сосудам, круг за кругом, до бесконечности. Конский волос питался телесными жидкостями, от него невозможно было избавиться, он селился внутри до конца жизни. Сколько людей носит в себе конский волос, никто не знал, но те, в кого он заползал, мало-помалу теряли силы, становились все более отстраненными и непредсказуемыми. Иногда паразит засыпал и, случалось, спал подолгу, но потом почти всегда просыпался. У человека, зараженного конским волосом, тут и там провисала кожа, особенно на лице, под глазами, образуя дряблые мешки. Спина ссутуливалась, руки безвольно свисали, походка становилась шаткой, ноги ступали зигзагом, глаза косили. Чаще паразит забирался под кожу мужчинам. Их глаза гноились, лица неестественно вытягивались. Случалось, что конский волос поражал и женщин, но мам – никогда, о таком никто даже не слышал. Женщина с конским волосом внутри казалась чем-то запредельным, как будто ей в придачу доставалась заразная болезнь – такая, какие бывают в книжках. Проказа. Чума. Что-то, от чего здоровые люди переходят на другую сторону улицы. Одна такая женщина, с конским волосом где-то в венах, неестественно светлыми волосами и черными дырками на месте некоторых зубов, иногда появлялась недалеко от школы. Часто одетая в детского вида кофточку, как будто внезапно выросла и забыла переодеться. Иногда у нее были глаза-щелочки, набухшие веки – наверное, когда конский волос засыпал и не мог высасывать жидкость. В другие дни кожа под глазами висела, как обычно, мешками. Один раз я увидела эту женщину рядом с ее мамой. Я сразу поняла, что они мама и дочка, сходство нельзя было не заметить. Те же недостающие зубы. Ее мама мыла школьные коридоры по вечерам. Откуда я это знала, не помню. Кажется, увидела ее, когда один-единственный раз пришла на дополнительный урок физкультуры, с добровольным посещением. Коридор, ведущий к спортивному залу, был освещен, швабра ширкала по линолеуму, одноклассницы тяжко спрыгивали на маты, и звук отскакивал эхом от высокого потолка, зачем-то затянутого сеткой, и от голых ребер шведской стенки.
И вообще-то оттуда, с Правды, было не так уж и далеко до школы, по взрослым-то меркам. На затылке у орлоносой, как и прежде, вились волосы. Значит, все эти годы она проходила с той прической. Я спросила, отправляет ли она смс и как часто, поставила галочку. Звонит ли за границу с мобильного. Она сжала губы – может быть, в улыбке. Так она улыбалась: не растягивая губы в стороны, а будто подбирая нижнюю часть лица. Совсем как той осенью, когда мамы не было, и вдруг она вернулась и появилась в школе, после последнего урока. Звонок уже прозвенел, но я все бродила в прямоугольнике между доской, первым рядом парт, дверью класса и учительским столом, за которым сидела орлоносая: нога на ногу, квадратный каблук коротко покачивался в воздухе. Может быть, она собиралась раздать дополнительные задания или показать фотографии. Хотя, скорее всего, я просто болталась туда-сюда, как осенняя муха, дожидаясь, когда меня заберет сестра. Внезапно дверь открылась, на пороге класса стояла мама, и меня как будто толкнула волна очень теплого воздуха, в лицо и в грудь. Мама посмотрела на орлоносую со взросло-извиняющейся улыбкой, и я смогла сделать два шага, а потом тело наклонилось вперед, как доска, которую поставили вертикально, и я ухнула в ее плащ, в его светло-серое шуршание.