Я пошла дальше, толком не зная куда, по какой-то улице, где люди входили и выходили из вечерних ресторанов, баров. Входили – сосредоточенно и целеустремленно, выходили – расслабленно посмеиваясь. Я свернула в какой-то двор и села на качели из автопокрышки. Стала раскачиваться и декламировать стихотворение, написанное однокурсницей. Я слышала его всего один раз, но почему-то помнила целиком. Чем выше взлетали качели, тем громче я выкрикивала слова. Стихотворение было про пост и заканчивалось словами: «…если еда сдобрена маслом / есть ли добро во мне?» Последнюю строчку я проорала во все горло, наслаждаясь тем, что не придется стыдиться: даже если бы жители дома подняли свои тюлевые занавесочки, чтобы посмотреть на меня, я все равно скрылась бы через пару минут. Я их не знала, они меня не знали, и к тому же никаких тюлевых занавесочек нигде не было видно, никаких занавесок вообще. Везде были жалюзи. Я вырулила обратно на улицу и нашла забегаловку, где продавали вчерашние багеты. Увидев на кассе сим-карты, я поняла, что вообще-то могу купить такую, чтобы пользоваться «нокией» и здесь, в этом городе, по эту сторону моря. Трата непредвиденная, но, с другой стороны, я пообедала в доме – объекте культурного наследия, так что можно было наплевать на багет и взять пачку крекеров, совсем за гроши. Присев на скамейку у забегаловки, я вставила в телефон новую симку и ввела все цифры змееобразного кода. «Нокия» пискнула и в длинном сообщении перечислила все, что я, начиная с этого момента, могла с ней делать. В груди засосало: кому мне тут звонить? Рогеру, что ли? Я сидела, глядя на людей, которые казались моими ровесниками, но невесомыми и беспечными. Они входили в забегаловку и что-то покупали, называя «пьяной жрачкой» – я не видела, что там, в коричневых бумажных пакетах. Достала записную книжку.
«Алло, это Рогер», – у меня было время приготовиться, пока я дважды набирала неверный номер: не угадала пару цифр, переписывая с полуживого экрана «нокии» Уолта Уитмена, – и все же еле проблеяла: «Э-э… алло». «Алло, алло», – подтвердил голос. Я поняла, что самое разумное – сказать все как есть. «Ваш папа просил вам позвонить». Рассказала о деревянной лестнице, о пакетах с банками, и как его отец решил, что я уличная скрипачка, но я – нет. И: «Мне некуда пойти». Голос помолчал, а потом спросил: «Тебя не пустили в ночлежку?» Я задумалась. Можно было ответить: «Да, в каком-то смысле». Покатав во рту: «Все несколько сложнее…», проглотила. В итоге опять сказала все как есть: «Я надеялась переночевать у знакомого, но не вышло».
Рогер спросил, где я нахожусь, и, когда я отыскала табличку с названием улицы, радостно, но без удивления ответил: до моего дома рукой подать, дойдешь за пятнадцать минут. Я слушала, как он описывает маршрут, и думала: тут никто никогда не удивляется – ни себе, ни другим, как будто дышат самоочевидностью – своей собственной и ближнего своего. Рогер встретил меня у подъезда. Рыжая борода и круглые очки. Рослый, коротко стриженный, около сорока. Клетчатая рубашка с закатанными рукавами, запах только что нарезанного лука. Когда он внимательно рассматривал меня и мой зеленый рюкзак, который я поставила на землю, щетина вокруг рта шевелилась. Он будто что-то жевал или стискивал губы в такт мыслям. Наконец сказал: «Я готовлю пасту с томатным соусом, ты такое ешь?» Я кивнула, не совсем понимая, что означает «такое».
Мы поднялись по винтовой лестнице. «Дом начала века. Прошлого, конечно», – сообщил Рогер, одновременно торжественно и обыденно. Наши шаги отзывались эхом в подъезде, перила блестели в свете круглых ламп. Квартира поразила простором. В ней имелась вся необходимая мебель, но этого не хватало, чтобы заполнить пространство. Комнаты будто требовали большего, чего-то сверх необходимого, но я ни за что не смогла бы описать, чего именно. Потолки очень высокие, в ванной запах простого белого мыла. Я села на стул в кухне, взгляд остановился на клетчатой спине Рогера, который что-то перемешивал в глубокой сковородке.
Съев спагетти и разваренные помидоры, я отодвинула кольца лука на край тарелки. «А сказала, что ешь все», – покачал он головой. «Знаешь, как по-английски „сволочь“?» – спросил он, выслушав мой рассказ о мужчине в квартире – зеленой пещере и моих открытках с ракушкой с одной стороны и «see me, I’ve got nothing to hide» с другой. Я не знала. «Not that nice», – сказал он. Я пожала плечами: «Он ничего мне не обещал». Рогер вздохнул и опять покачал головой: «Есть такая вещь – невысказанное обещание. Но некоторые упрямо отрицают его существование».
Спать мне предстояло на матрасе в гостиной. Две стены были от пола до потолка покрыты книжными стеллажами. Перед тем, как уснуть, я читала надписи на корешках книг нижней полки. Имена ничего мне не говорили, названия тоже. В конце ряда, перед последними томами собрания чьих-то сочинений, стояла крошечная модель белого автобуса Красного Креста времен конца Второй мировой. Тяжелая, с блестящими лакированными боками.