Суммы, выданной супервайзером с детской прической, хватило как раз. Я отправилась в путь, через две госграницы: одну охраняли строго, другую вообще не охраняли. Я добралась до места: на поезде, автобусе, пароме. Мужчина, живший по ту сторону моря, встретил у терминала и сказал, что у меня смешные носки. Мы шли по набережной, и мачты кораблей перекликались со шпилями церквей в центре города, который виднелся вдалеке, островом. Он спросил, когда начинается программа моего академического мероприятия. Я ответила, что его отменили. Он кивнул и улыбнулся – мне показалось, загадочно. Каждое колебание воздуха вблизи него было загадкой. Через некоторое время мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Ремни рюкзака давили на ключицы, делая дыхание неглубоким и быстрым. Он жил в квартирке на первом этаже дома – объекта культурного наследия, где разросшиеся кусты с утра до ночи затеняли окна, превращая жилище в зеленоватую пещеру. У двора не было четкой границы: он плавно переходил в парк, расположенный на склоне горы. Узкие деревянные лестницы вели вверх, к развлечениям и смотровым площадкам. После обеда, приготовленного со всем тщанием, но без особого успеха, он спросил, где я собираюсь ночевать. Я не знала, что ответить. Здесь, у тебя? Он объяснил: не выйдет, сын внезапно сообщил, что приедет и останется на ночь, проездом. У него было четыре сына, два от одного брака, два от другого, и первая мама после развода так странно себя вела, что он почти не виделся с двумя старшими, но вторая никогда не лишала его возможности сблизиться с собственными детьми, невзирая на то, вместе они жили или раздельно. «Мы можем поужинать вместе, я буду рад вас познакомить. Ты дорогая гостья, но где ты будешь ночевать?» Я ответила, что мне нужно выйти подышать, взяла рюкзак и стала подниматься по одной из узких лестниц, зажатых между скалами в городе – большом, но все же человеческих размеров. Повсюду можно было добраться пешком, многие ездили на велосипедах без особого риска погибнуть под колесами автомобиля. На середине лестницы я столкнулась со стариком, который нес пакеты с пустой алюминиевой тарой. Один пакет он чуть не уронил, несколько банок покатились по доскам лестничной площадки. Спросил, могу ли я помочь. Мы направились к метро: он торопился успеть до закрытия ночлежки. После десяти никого не пускали, и я помогала ему нести пакеты. «Ты ведь одна из тех необыкновенно одаренных девушек, которые так красиво играют на скрипке на наших улицах?» Нет, засмеялась я, вовсе нет. Я не умею ни на чем играть, только пою, но не на улицах. Пела в прекрасном академическом хоре, хоть почти не читаю ноты с листа. Зато хорошо заучиваю наизусть. Но вообще-то пишу про антиутопии, созданные женщинами. «А я, – ответил старик с длинной белой бородой и волосами, как у Уолта Уитмена в старости, только нечесаными, – я писал про писателей-пролетариев. У меня есть сын, твой ровесник, сколько тебе? А, нет, он постарше. Никогда не берет трубку, если я звоню. Может, как-нибудь позвонишь Рогеру? Передашь привет от меня?» Мы почти добрались до метро, и он поставил один из пакетов на землю, прислонив к дереву и связав ручки: так-то лучше, теперь не сбежит! – и достал такую же, как у меня, но куда более потертую «нокию», чтобы посмотреть номер телефона сына. Экран работал только наполовину, сначала почти ничего не было видно. «Видишь, Рогер. Сына зовут Рогер, вот его номер». Я занесла цифры в записную книжку, которую когда-то выкрасила синей краской поверх скучной фабрично-зеленой, а потом краска облупилась, и обложка стала похожей на карту мира наоборот: синие острова в зеленом океане. Некоторые знаки пришлось угадывать, я записала наудачу, не особо заботясь о том, верный номер или нет. Уолт Уитмен снова заспешил, опоздать было никак нельзя. Он раздраженно громыхал пакетами, пока я прятала записную книжку в рюкзак. «А билет на метро у вас есть?» – спросила я. «Нам дают вот такие карточки, – ответил он, достав из поясной сумки проездной. – Очень мило, заботятся, но взамен надо соблюдать правила. Прощай и удачной тебе игры на скрипке!»