Утром во всей квартире пахло какой-то выпечкой. Но не хлебом, не булочками. Я натянула одежду, сваленную кучей у матраса, и вышла на кухню. Рогер выложил то, что испек, на блюдо и поставил на стол: неровная, бугристая поверхность желтоватых комков напоминала кожу в оспинах или шрамах после угревой сыпи. Он указал на блюдо, и щетина вокруг рта опять задвигалась. Я взяла пористый комок, влажное нутро испускало пар. «Scones, – сказал Рогер. – Ты что, такое тоже не ешь?» Я не знала. Тесто имело вкус разрыхлителя и честных намерений. Рогер намазывал горячий мякиш маслом и каким-то оранжевым вареньем. Я спросила, почему он принял меня в своем доме, ведь я могла оказаться начинающей серийной убийцей. «Тогда отец не заговорил бы с тобой. Людям его жизненного пути не обойтись без хорошей интуиции. Правда, я не уверен, что тут причина, а что следствие». «Почему ты ему не звонишь?» – спросила я. Рогер и сегодня был одет в клетчатую рубашку, но не ту, что накануне. «Отчего же, звоню, – ответил он. – И не так уж редко. Он все забывает. Или врет, что забывает. Или и то и другое». Почему он спит в ночлежке? Вероятно, потому что опять не смог заплатить по счетам, потратил пособия на другое. Отец – взрослый человек, наделенный правом выбора. Он когда-нибудь просился к тебе пожить? Нет, ни разу. А ты пустил бы? Даже не задумывался об этом. Родители должны заботиться о детях, а не наоборот. «Но все-таки», – продолжала я, меня чуть развезло от теплого теста, горячего чая, и я чувствовала, как пылают щеки, и лицо, наверное, блестит – такое рыхлое, что брови едва видно, а глаза кажутся воспаленными. «Но все-таки, это невероятно добрый поступок, то есть – кто-то звонит тебе вечером в пятницу – ведь вчера пятница была? – а ты такой: конечно, приходи, ночуй». Рогер задумался, прикусив нижнюю губу, и щетина встала торчком, как на старой зубной щетке. «Дело, наверное, в человечности? Не знаю. Чтобы можно было смотреть самому себе в глаза утром? В зеркале в ванной, в этой квартире, да где угодно». Он долго смотрел на меня, будто ожидая согласия. Я кивнула, чтобы не расстраивать его, не совсем понимая и думая о том, как толстые линзы очков уменьшают его глаза, а жаль. Мы довольно долго говорили. Точнее, говорила по большей части я. Рассказывала про учебу в университете, про свой город, все такое. Про альпинистские восхождения в чужих подъездах, потому что дико нужны были деньги на эту поездку, про орлоносую учительницу, у которой было то же имя и даже то же отчество, что у супруги Ленина, если он знает, кто это. Рогер покачал головой и фыркнул, неизвестно над чем – Лениным, его супругой или тем, что я недооцениваю его эрудицию. Он сидел, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, спрятав сложенные вместе ладони между бедер. «Не знаю, может, это совсем не к месту, но… – начал он, когда я уже не знала, что еще рассказать. – Но если хочешь, то для тебя, может быть, найдется место на каком-нибудь курсе в одной школе…» Он стал объяснять, и я понимала только отчасти, но речь шла о каком-то объединении, очевидно, религиозном, у которого были школы, но не религиозные, и там учили множеству вещей, и не бесплатно, но объединение располагало некоторыми ресурсами, и, в конце концов, главное – человек, а не деньги. «Офелия, иди в монастырь», – засмеялась я. Рогер закусил губу. Объединение называлось «друзья Пингста», это звучало как-то по-детски и совсем не опасно. «Пингста, – повторила я. – Поди выговори!» Рогер засмеялся, и, кажется, в ту минуту я уже знала, что вернусь на свою сторону моря совсем ненадолго, чтобы собрать нормальный чемодан на целый семестр или два. Если он говорит правду – что эти религиозные друзья Пингста, что бы это ни значило, могут все устроить и даже визу для длительного пребывания в этой стране, по эту сторону моря.
Я спустилась по винтовой лестнице, ведущей к выходу, двору и улицам, думая, что надо было попросить карту города, но потом вспомнила, что они расклеены в разных точках города – на остановках, например, – и что если пойти наугад, то рано или поздно найдешь. Я шла и шла, и спустя полчаса оказалась у дома – объекта культурного наследия, у парка, который простирался или, скорее, шел складками по склону горы.