Мужчина в квартире-пещере всплеснул руками: ты просто так взяла и ушла! Мы беспокоились! Он и прибывший сын сидели на стульях у входа, на деревянном столике стояли кофейные чашки. Он встал и принялся сновать между кухней и крошечной лужайкой. Табуретку? Еще кофе? Ты, может быть, голодна? Где ты ночевала? «Все устроилось само собой, – ответила я. – Я буду жить в школе вместе с какими-то друзьями Пингста. Почему они называются друзьями?» Этого никто не знал. Сын оказался монахом и художником. Он умел изобразить белку так, что она казалась живой, хотя оставалась лишь картиной. Мужчина показал мне фотографию, сын же спокойно улыбался, без намека на гордость или смущение. «А в чем смысл?» – спросила я. «Я прославляю Бога и его Творение», – ответил он. «Делая то же, что и он, только хуже?» «В этом весь смысл», – ответил монах-художник. В монастыре он также научился шить обувь: приносить пользу тоже было важно, делать что-то осязаемое. Потом он засобирался дальше, никто не говорил куда. Все его существо воплощало понятие «медитативное отношение к жизни». Последние минуты он простоял во дворе с поклажей, черным вещмешком из синтетической ткани, спокойно глядя на скальные площадки. Перед тем как уйти, повернулся ко мне и сказал: «Было очень приятно познакомиться. Папа много рассказывал о своих невероятных международных студентах. Желаю тебе удачи во всем, что бы ты ни предприняла в будущем». Я поблагодарила, и он скрылся за калиткой в заборе, который защищал жильцов дома от любопытных взглядов с улицы и, наверное, от тех, кому невтерпеж пописать.
Из кровати в спальне пещерной квартиры было видно только кусты в окне, плотную листву. Я сказала: «Если бы мы были в кино, кто-нибудь из нас закурил бы. «Ты, надеюсь, не куришь?» – произнес он холодноватым тоном, глядя в потолок. Я не курила. Потом спросила: «Тебе сейчас хорошо?» «Хватит спрашивать, ты не в школе», – прошипел он.
После у меня появилась стыдная сыпь, которую я сначала приняла за венерическую болезнь, но старшая подруга, изучавшая медицину, успокоила: это могла быть обычная война бактерий после первого телесного контакта между двумя совершенно здоровыми людьми. Я думала: Афродита – богиня любви, Арес – бог войны. Это были факты из «Античной мифологии для детей», которую я читала, когда все в этом мире еще рифмовалось, было симметричным. Огурец и помидор, яблоко и груша, красное и синее на смесителе над раковиной. Лишь много позже я узнала о шумерской Иштар – богине войны и любви. Беспощадная ясность парадокса.
На письменном столе в пещерной квартире стояла фотография улыбающейся женщины в рамке. Я трижды случайно уронила ее, но стекло оказалось прочным. Его и ее связывали дружеские и академические узы, а еще они были любовниками, но вместе не жили. Она работала в организации по защите прав женщин и не хотела переезжать из своей маленькой страны, расположенной вниз наискосок по карте, тоже через море. Однажды он сказал: «Не понимаю, зачем они так носятся со своей независимостью». Я не сразу сообразила, кого он имеет в виду. «Все они, весь этот крошечный народ страны, в которой живет Илзе, – он указал на фото под несокрушимым стеклом. – Держатся за свою мизерную, никому неизвестную культуру, а могли бы оставаться частью чего-то великого». Я не понимала, всерьез он говорит или просто проверяет мою реакцию. «Наверное, они просто хотят быть собой…» – ответила я почти наугад. Он засмеялся, обнажив десны, с каким-то поплывшим взглядом. Я решила, что допустила трогательную грамматическую ошибку.
И да, мы познакомились, когда он преподавал на международных курсах для студентов-стипендиатов из нескольких стран, расположенных по разные стороны моря, но в следующем сезоне его уволили за «нежелательное приближение сексуального характера» к одной из студенток. Мне было искренне жаль его: взгляд этих голубых глаз был так внимателен к риторическим чертам в национально-романтической поэзии, но совершенно не умел отличить девушку, которая хочет, от той, которую тошнит от одной мысли о его пятидесятипятилетней ладони на голом девичьем плече. Об этой постигшей его неприятности я узнала из слухов, а сам он утверждал, что уволился потому, что его собственное исследование стремительно продвигалось вперед и требовало безраздельного внимания. «А жаль, жаль, преподавать международникам было безмерно увлекательно!» На следующий день я должна была отправиться домой, собирать чемодан и дожидаться формального приглашения в школу «друзей Пингста». «Ofelia! To a nunnery, go – and quickly!» – с ухмылкой процитировал он. Я опешила, но промолчала. «Известно ли тебе, – добавил он, – что в те времена nunnery могло означать еще и „бордель“? Правда, лишь несерьезные исследователи придают значение этому курьезному факту». Микропауза после слова «несерьезные».