– Я сама могу включить, – говорит она, в два шага оказываясь у телевизора, и нажимает на кнопку. Та неохотно, с щелчком, поддается. Пока нутро телевизора разогревается, чтобы показать картинку, Малгожата жмет на другие кнопки, пробегая мимо трех каналов, и выбирает пустую частоту. Экран становится серым. Серое состоит из крошечных белых черточек и точек, бегущих по черному фону. Это видно, если подойти к телевизору вплотную, чуть не прижав нос к стеклу, и смотреть долго-долго, что мы с Малгожатой и делаем. Точнее, она делает, а я следую за ней и действую, как она. Моя голова совсем рядом с одной из ее кос. В телевизоре идет снег, пусть и в неверном направлении: снежинки, снежные точки летят горизонтально. Может быть, там дует сильный ветер, может быть, это снежная буря, такая мощная, что ничего не видно, просто идешь вслепую, вперед, в снег, который забивается в ноздри и уголки глаз, тает и течет по щекам и подбородку. Или, может быть, наоборот: снег, может быть, хлещет в спину и затылок, забивается под воротник и шапку, плечи сами собой сжимаются, стынут от холодного, мокрого прикосновения. Лоб морщится, глаза жмурятся, и все лицо только и ждет тепла: оказаться меж стен, расслабиться, распрямиться, спокойно прикрыть глаза и вдохнуть всем телом. Снять пальто и шапку, стряхнуть с них снег. Брызги падают на меня, я вздрагиваю, и Малгожата встает с колен и говорит «привет» девушке, которая стоит рядом со мной: в одной руке пальто, в другой шапка, вид чуть потерянный.
– Я не знаю, я… – говорю, толком не зная, что хочу сказать.
– Хорошо, что ваша печка еще теплая. Помоги ей повесить одежду, – велит Малгожата, и я беру пальто и шапку и иду к веревке, натянутой вдоль печной стены. Набрасываю шапку на веревку и пытаюсь закинуть пальто, но девушка из снежной бури выхватывает его у меня из рук.
– Плечики, его надо на плечики, – говорит она. – И шапку надо не так, а вот так. Чтобы вязка не растягивалась.
Малгожата наблюдает, стоя на месте.
– Я сказала «помоги», а не «сделай за нее», – произносит она наконец – со смешком? Или мне показалось? Что тут смешного?
Девушка встает у печки, Малгожата садится в кресло – как всегда. Я не знаю, стоять рядом с этой новой гостьей или сидеть. Вдруг, если сяду на диван, она исчезнет? Но она остается.
– Как тебя зовут? – спрашивает Малгожата, так просто. Она всегда знает, что делать. Я так хочу нравиться ей.
– Ирма меня зовут, – отвечает девушка, и я слышу, точно слышу, что она говорит как бабушка. Ир-рма меня савут.
– Ты откуда? Из снега? – спрашивает Малгожата со смешком, но этот смешок теплый. Или мне кажется?
– Помню снег, что кристаллы кололи щеки, – говорит Ирма, глядя куда-то сквозь шкаф, – и я сказала маме: снег дерется. Это не я сама помню, это мама рассказывала. А больше она ничего не рассказывала. Что грузовик застрял в сугробе, больше ничего. Какая у вас печка теплая, а по деревьям так весна. Мы тоже долго топим, ночью заморозки до июня бывают.
Она говорит все быстрее, розовеет, прижимаясь к печке, впечатываясь в нее спиной. Я смотрю на Малгожату, она слушает, приоткрыв рот (или мне кажется?).
– Или она нарочно зарулила в сугроб, чтобы выглядело так… будто не справилась с управлением. Хотя следы потом? Должны же были остаться следы? Или снег все шел и шел, их занесло. И когда еще этот грузовик нашли, может, только весной, когда все рас-та-я…
И вот уже нет ее. Только печка. И шапка на веревке, поперек вязки повешенная, чтобы не растягивалась.
– Замерзнет ведь без нее, – говорит Малгожата.
– Кажется, пальто было с капюшоном, – отвечаю я. Малгожата, ты опять слышишь мои мысли? Или мне кажется?
Входная дверь шелестит по линолеуму в прихожей. Для мамы рано – значит, сестра. Малгожата никогда не прощается.
Сестра долго не выходит из туалета. Собака цокает в прихожей, туда-сюда, ждет угощения. Почему-то всегда ждет от сестры, хотя кормит ее мама. Всегда подлизывается к сестре. Интересно почему. Надо спросить у Малгожаты – а вдруг она знает?
А вдруг она больше не придет?
Теперь сестра ищет что-то на кухне. Под ребрами все сжимается, за пупком тянет.
Она заходит в нашу-с-мамой-комнату.
– Ты съела, да?
Я не одна, мы с Малгожатой…
У сестры такие красивые брови. Говорят: соболиные брови. Какие брови у соболя? Как выглядит соболь?
– Слопала. Стрескала. Я буду все. Запирать. На ключ. От тебя.
Поворачивается и уходит к себе.
В голове стучит клюв, тонк-тонк-тонк, и я знаю, что не надо, но открываю дверь и через прихожую к ее двери, слышу: «Сожрала!»
– Я хотела бы! – кричу я в дверь. – Чтобы у меня был старший брат! А не сестра!
Сейчас она будет молчать, и это хуже, чем крики.
– Знаешь, что было бы? – она не кричит, все и так прекрасно слышно. – Он бы тебя так бил. Что ты пожалела бы. Что ты есть на свете.
Я поворачиваюсь к зеркалу в прихожей, смотрю в черные кудряшки рамы. Ее привезли когда-то, откуда-то издалека. Отражение не хочет, чтобы на него смотрели. Оно уже жалеет, что есть на свете. «У каждой девочки должна быть мерная лента, чтобы знать меру, чтобы регулярно измерять обхват талии».