Вдруг она больше не придет? Я знаю, что ждать нельзя, в этом все дело. Смотреть, но мимо. Сидеть тихо и не ждать. Упаковка из-под сыра на столе. Я поставила ее напротив окна, села так: чтобы смотреть в окно. Утром, если встать очень рано, солнце светит через окна здания напротив. Там такие рельефные, полупрозрачные стекла, весенний иней. Не сейчас, сейчас день. Сейчас можно смотреть на сирень, из почек уже выглядывают листья. Говорят: почки лопаются, но они не лопаются. Они раскрываются, медленно, из них выглядывают листья, осторожно. Могут замереть на неделю, а потом продолжить свой черепаший путь. И потом, когда уже нет терпения смотреть и ждать, раз – и все листья вылезли влажными сердцами, и за сиренью не видно здания напротив, и кухня – прохладный зеленый аквариум, с одинокой рыбкой.
– Уже не одинокой! – такая теплая усмешка, Малгожата перебрасывает косы на спину.
Я так рада, что ты здесь, я так хочу нравиться тебе.
– Сегодня мы будем кормить самих себя! – объявляет она и разевает рот, как птенец. Сегодня Малгожата веселая! – Только найдем Ирму.
Но я так хочу быть с тобой вдвоем.
– Пойдем в комнату, – она больше не слышит мои мысли? Слышала ведь, только что. И мы идем.
Я подхожу к стеллажу с книгами, Малгожата стоит посреди комнаты. Можем погадать на стихах. Вот тут Блок, например.
Слышит или не слышит?
– Можем погадать…
– Не можем. Не мешай, пожалуйста, я думаю.
Пожалуйста.
Малгожата идет к телевизору, включает его – щелк! Три кнопки – щелк, щелк, щелк! Четвертая – снег.
Я не буду смотреть, думаю я.
Малгожата не отвечает. Слышит или не слышит? Ее лицо подсвечено светло-серым излучением экрана. Я знаю, что у нее получится. И ничего не могу сделать. Я так хочу нравиться ей.
Ирма без пальто, без шапки, несколько снежинок на светлых, как бумага, волосах. Чуть вьющиеся прядки на лбу, на висках.
– Тебе не холодно? – спрашиваю я.
– Мне не холодно, – отвечает она.
– Тебе не голодно? – это Малгожата. Смешок холодный – мне, теплый – Ирме. – Мы как раз собирались кормить самих себя.
Как раз.
Мы идем на кухню, открываем и закрываем дверь комнаты, она скрипит. Так бывает, от перемены влажности. Кажется, у меня мокрые подмышки. Достаю чугунную сковородку из духовки, которой почти никогда не пользуемся – слишком много газа уходит. Малгожата наливает в нее подсолнечное масло, я нарезаю сухой черный хлеб полосками в палец толщиной. Она зажигает голубой цветок, и я опускаю на него сковороду. Масло мелко кипит вдоль хлебных краев, куски похожи на прямоугольных жуков. Мы посыпаем золотисто-коричневый хлеб солью, потом открываем рты и бросаем в них куски-полоски. Ирма осторожно откусывает, сидя на стуле между столом и этажеркой, отгораживающей ванну от кухни. Малгожата смеется, глядя на нее. У нее такой серебристый, переливчатый смех. Это мой смех, Малгожата. Жесткие гренки царапают десны, от соли щиплет уголки губ.
– Открой рот! – говорит Малгожата Ирме, и та открывает рот, и Малгожата кладет туда острую полоску хлеба. – Расскажи еще, – говорит она, глядя, как Ирма жует.
Тебе не больно, Ирма?
– Мама ничего больше не рассказывала. Просто: что одела меня потеплее, закутала и посадила в кузов грузовика. И поехала к финляндской границе.
– Погоди, в каком году ты родилась, где? – темные от интереса глаза Малгожаты.
– В тридцать восьмом. В тюрьме.
Кристаллики соли на подбородке у Малгожаты.
– В какой тюрьме?
– Мама говорила, такое название. Как вещь. Как рисунок. Палки… полоски…
– Кресты?
– В «Крестах», да!
– Как зовут твою маму, Ирма? – спрашиваю я. В горле першит от микроскопических соленых крошек.
– Ракель.
Моя мама тоже рассказывала! Про свою маму, Ракель. Ей было восемнадцать, ее посадили в следственный изолятор непонятно за что – тогда много кого забирали непонятно за что, это тоже мама говорила. Ее самой еще на свете не было. А потом бабушку Ракель вдруг выпустили со справкой, где было написано «с ребенком», а потом перечеркнуто. Я думаю, так что череп трещит – слышишь, Малгожата? Что маме показывали эту справку в каком-то архиве после смерти бабушки, и она не знала, что думать. Кто ошибся – тот, кто написал «с ребенком», или тот, кто перечеркнул эти слова? И куда он могла пойти, чтобы узнать правду? Слышишь, Малгожата, куда ей было идти?
– Ты говоришь, твоя мама вывезла тебя в Финляндию? – напоминает Малгожата. – На грузовике? И сколько тебе было?
Малгожата, почему тебе так интересно? Просто любишь истории? Историю? У меня тоже есть истории! Много. Ты слышишь меня?
– Три.
– Три… Значит, война уже шла! Как же она перебралась через границу? Это же невозможно. У них же… у вас же тут… Зимняя война была. Солдаты везде.
Малгожата, почему ты так много знаешь, про собак, про войну?
– Зимняя война? Смешное название. Это ты придумала?
– Я ничего не придумывала, это была настоящая война, между Финляндией и Советским Союзом, настоящая! Ты что, не знаешь?
У Ирмы светло-серые глаза, как озеро летом и ночью, безветренной.
– Не было никакой войны между Советским Союзом и Финляндией, ты что. Была война в мире, а тут все было спокойно. Ну или как это называется… нейтрально.