Сегодня она придет (может быть) и мы не пойдем в комнату, где телевизор (точно). Я что-нибудь придумаю. Можно гулять. Можно пойти к зданию напротив, сидеть на сваленных горой кирпичах, из которых собирались строить какой-то домик кума Тыквы или не собирались. Можно забраться на крышу по пожарной лестнице, с которой в прошлом году самоубился неизвестный человек. На асфальте долго оставалось темное – если смотреть близко, вглядываясь в асфальтовые прожилки. Я что-нибудь придумаю, мы будем вдвоем, я буду смеяться ручейным смехом. Я так хочу нравиться тебе, Малгожата.
Вынимаю упаковку из-под белого сыра из прятки (не скажу где), ставлю на стол, сажусь и не жду. Я очень сильно не жду тебя, Малгожата. Здание напротив кухонного окна еще видно, листики на сирени крошечные, я смотрю на крышу, она покатая. Неизвестный человек спрыгнул с верхней ступеньки пожарной лестницы – или сорвался? Откуда это известно, его кто-то видел? Три этажа, разве можно убиться? Или он не убился?
– Или она? – Малгожата улыбается. На ней то же темно-синее платье, но воротничок другой, хоть и тоже белый.
Говорили, что мужчина.
Малгожата молчит. Малгожата, ты же только что слышала, что я думала.
– Говорили, что мужчина, – повторяю голосом. – Но вообще не знаю… – добавляю, на всякий случай.
– Неважно. Пойдем в комнату.
Почему ты так спешишь, Малгожата? Может быть, покормим мальчиков? Птичек, рыбок, мышей? Ты знаешь, тут есть мыши, бегают ночью по кухне. Забираются в ящики, одна съела таблетки и высохла мумией. Сестра взяла за хвост и потрясла, мышиные внутренности шуршали горошинками.
– Давай лучше погуляем, Малгожата? Хочешь, покажу тебе место, где он убился? Или не убился. Или она.
– Я никогда не гуляю. Пойдем.
Малгожата шагает к двери нашей с мамой комнаты, скрип. Я тоже иду, иду. Закрываю за собой дверь нашей с мамой, скрип. Малгожата уже щелкает кнопками, косы маятниками, туда-сюда. В каком-то кино один человек гипнотизировал другого золотым маятником – часами, туда-сюда. Я не могу оторвать взгляда от тебя, Малгожата, а ты не сводишь глаз со снежного экрана. Глаз не сводишь ты, а Ирма возникает у меня за спиной, осторожно трогает за плечо. Я оборачиваюсь, вижу светло-серые глаза, полный штиль.
– Я только за шапкой, – говорит Ирма. Только! Быстро к шкафу, найти и отдать. Распутать змеиный клубок старых колготок, разорить шапкино гнездо, вытащить ее оттуда, отдать Ирме – вот твоя шапка, Ирма, и прощай! Или подожди, надо только спросить.
– Слушай, а как вы перебрались через границу? На грузовике? Это прямо так вот просто, через советскую границу? И где она вообще его взяла, твоя… то есть моя бабушка?
Ирма молчит, неуверенная рябь во взгляде. Теребит в руках шапку, тянет поперек вязки – забылась.
– Ну, как ехали-то? – стараюсь не говорить торжествующим тоном, но голос не слушается.
– У каждой девочки! – это Малгожатин голос, из кресла, она играет бахромой накидки, – у каждой девочки должен быть грузовик! И пара туфель для танцев. Чтобы кружиться в вальсе, с легкостью выбрасывать стопу вперед в польке! Танце, не имеющем ничего общего с моей национальностью, заметим! Чтобы плавно скользить в полонезе – а вот это уже от polonaise, польский. Давайте же танцевать!
Малгожата встает с кресла и распахивает дверцы нижнего шкафчика, где прячется проигрыватель и наши с мамой пластинки, без тонких белых внутренних конвертов, в перепутанных плотных. Лебединое озеро в шкуре итальянского шлягера восьмидесятых. Народные песни в обличье французского шансона. Малгожата находит что-то по вкусу, ставит пластинку, опускает головку с жалом на черное бликующее. «Музыкальный телетайп»: раньше обитал у сестры, потом перекочевал сюда. «Моя любо-овь… нежданная печа-аль… путь несказанных гре-ез…» Под такое не потанцуешь, и Малгожата ловко целится в другую дорожку, жало жалит, ритм задан.
– Совершенно неважно, как двигаться, – Малгожата поднимает и опускает плечи. – Главное – двигаться.