Ирма сводит и разводит пятки, пытаясь пристроиться к ритму, как будто не очень удобному. «Было-было-было-было, но прошло-о…» Под эту песню танцуют очень взрослые люди, на которых мучительно смотреть, потому что танцуют они, только выпив сладкой ягодной настойки, встряхивая рукотворными кудрями, поправляя съезжающие лямки неудобных лифчиков, поролоновые плечики пиджаков и платьев. Малгожата же совершает небольшие, изящные движения плечами и кистями рук, как будто музыка ее не касается, как будто это не проигрыватель пластинок, а метроном. Ирма пытается приспособиться, двигаются одни только стопы и голени – или, может быть, так там у них и танцуют? Они смотрят друг на друга, сливаются улыбками. Темные глаза Малгожаты и светло-серые Ирмы. Малгожата, почему ты никогда не смотришь так на меня? Я ведь тоже танцую, раскачиваю туловище из стороны в сторону, я большая волна туда, большая волна сюда, но вы не видите меня, вы смотрите только друг на друга. Теперь Малгожата спиной ко мне, я не вижу ее лица. Вы что-то знаете друг о друге, или хотите узнать, а обо мне не хотите. Вы вообще видите меня? Помните, что я есть? Вы вообще-то у меня дома! Я размахиваю руками, кручусь вправо и влево, раскидываю руки в стороны, горизонтальной мельницей. Костяшки пальцев в спину Малгожаты, и она, едва удержавшись, чуть не падает на Ирму.
– Что ты делаешь? – темно-острый взгляд. В глазах Ирмы – прежний штиль.
– Ничего, извини, мне просто нужно много места, я так танцую.
Малгожата приседает на корточки у шкафчика, захлопывает дверцу. Проигрыватель глухо воет взаперти.
– Тебе нужно много места?
– Да, – я не отведу взгляда, Малгожата, я так танцую. Мне нужно много места, так и знай. Очень много места.
– Потому что они тут большие. Великие. И все у них тут великое, – говорит Ирма. Из-за акцента все, что она произносит, звучит одинаково серьезно. – И им нужно очень много места. Больше. Еще больше.
– Точно, – кивает Малгожата, наклонившись и поправляя носки, и косы качаются согласно: точно, точно! – Все очень великое. Великий язык, великая литература, – она выпрямляется и заводит руку за спину, трогая место удара.
– Да, великое, – мне некуда отступать, позади дверь. – И искусство, и архитектура.
– Да, особенно этот барак, который построили после войны, а вы до сих пор тут живете. Но печка хорошая, – говорит Ирма.
– Это неважно, это просто нам не повезло, а в центре дома красивые, каменные, с лепниной.
– Конечно, не повезло, – кивает Малгожата, – барак из досок, оставшихся после постройки дворца.
– Да ведь даже в этом доме есть красивое, это чувство красивого, это не материально, вы не понимаете! – я проигрываю, но не собираюсь сдаваться. – Выйдите, посмотрите на козырек над входом – вы видели, как опоры выточены? Узор?
– Да, только это военнопленные строили, а не вы, – откуда Ирма знает?
– Ну и что, ну и пусть пленные. Но вы поймите, есть великие культуры, а есть обычные. Вот смотрите, мифологический словарь, ему тысячи лет. Точнее, ему пятьдесят, но всему, о чем там – боги, мифы – тысячи! И мы до сих пор читаем, я читаю! – Я хватаю «Мифологический словарь» с полки, «Книга для девочек» чуть не падает на пол.
– Ага, только великие культуры мертвы. Языки мертвы или кто-то говорит на латыни? От величия кошка умерла, знаешь такую поговорку? – Малгожата почему-то тоже заговорила с акцентом, со своим, раньше я не слышала. «Погóворку».
– Просто вы завидуете.
Я знаю, что после этих слов больше вообще ничего не будет. Малгожата и Ирма переглянутся и прыснут от смеха, они больше ничего не скажут. Ирма протягивает руку за своей шапкой. Малгожата, я просто хотела побыть с тобой вдвоем, с тобой только. Пусть бы ты приходила когда угодно, когда тебе угодно, пусть я ждала бы тебя на кухне, хоть каждый день. Я так хотела нравиться тебе, Малгожата! Как ты смеешь уходить, это я тебя придумала!
– Никто. Нас. Не. Придумал. – Ирма натягивает шапку на белые завитки волос, руки плывут в воздухе, расплываются, но она успевает схватить Малгожатины пальцы, ладонь. – Мы просто есть. Там, где тебя нет.
– Да ты вообще знаешь, кто твой отец? – горло кричит, больно. – Ракель выпустили из следственного изолятора с ребенком. Если это была ты – то кто твой отец? Кто? – горло сжимается, я хочу выжать последнее.
Малгожата качает головой. Они не удостаивают меня взглядом и растворяются, оставляя после себя цветной воздух, легкое колебание, дуновение, пустоту. Проигрыватель за дверцами шкафчика воет и будет выть, пока кто-нибудь не скажет ему заткнуться.