Бесконечно длинная весна полностью

Включаю телевизор, но не щелкаю без толку, остаюсь на первой кнопке. Сажусь в кресло, где сидела Малгожата. Кто-то поднимается по лестнице в подъезде, четыре ступеньки до нашей двери. Может быть, сестра, а может, и мама, уже пора. На экране реклама индийского чая, оранжевой пачки с черным глазастым слоном. По зеленой долине цепочкой идут черноволосые девушки в ярких сари. Наверное, они и выращивают чай. Камера снимает откуда-то сверху, с какой-то горы? Я внимательно смотрю на девушек, вглядываюсь, подкручиваю окуляр бинокля. Та, крайняя, самая юная, кажется, она смотрит на меня? Кажется, она улыбается? В дверь звонят – наверное, сестра опять ленится искать ключ. Если бы эта индийская девочка в сари оказалась здесь, если бы захотела побыть здесь со мной, я показала бы ей все: сирень, пожарную лестницу, с которой самоубился человек, резьбу на опорах козырька над крыльцом, которую оценит только тот, у кого есть чувство прекрасного. Она ведь никогда не видела такого, эта индийская девочка. И ей обязательно понравилось бы то, что у нас тут есть. Она бы точно полюбила меня.

Платье сидит в обтяжку. Завышенная талия, широкий подол, но все равно в обтяжку. Скоро все станет видно. Всем.

Ткань подарила его сестра: темно-красную, чуть блестящую с лица и бархатистую с изнанки. Длинные линии чуть темнее фона переплетаются и разбегаются в разные стороны, огибают кристаллообразные островки и набрасывают петли на пышные букеты – а может быть, лассо на курчавых ягнят. «Иди к швее, – сказала его сестра. – Будешь шить сама – испортишь ткань». Мама знала ателье, где швеи работали хорошо и брали немного. Туда ты и поехала октябрьским вечером после занятий. Свернутая ткань лежала в полиэтиленовом пакете – такая тяжелая, что казалась живой. Мягкий и плотный кусок темно-красной, драгоценной материи. Пакет терся о ногу, троллейбус качало от выбоин в плохо залатанном асфальте, но тормозил на остановках он мягко. Прирученный кузнечик: полз по проезжей части и тихо гудел, не стрекотал и не прыгал. Ты крепко держалась за поручень, тебя не тошнило, но могло начать в любую минуту. Ты вышла из троллейбуса у большого многоквартирного дома, его серые китовые контуры подтекали в осенних сумерках. Вход в ателье был с торца. Китовое дыхало открылось, втянуло октябрьский холод и тебя с ним.

Ателье было просторной, хорошо освещенной, по-деловому обставленной комнатой. Большой стол с номерами Burda moden, калькулятор, блокнот, маленький кассовый аппарат. Образцы текстиля, мерные ленты, катушки ниток: как в школьном кабинете труда, где ты всегда терялась от прихотей ткани и выходок ножниц. Швея хотела услышать твои пожелания, чтобы после заполнить пустоты в проекте своим опытом. Она говорила «мы», что, с одной стороны, вселяло уверенность, в отличие от учительского тяжелого «ты», но с другой – вызывало неловкость, как будто она пыталась тайком протащить тебя в сообщество любительниц шитья, а там тебе явно было не место.

– Какую хотим длину? Вырез поглубже? – она быстро и уверенно делала набросок.

Пожелания… да, длинное. Завышенная талия. А что еще сказать, ты не знала. Два рукава. Вырез? Нет, простой круглый, под ключицы. И широкая юбка в пол.

– Сильный расклеш не выйдет, ткань тяжелая, лететь не будет, – возразила швея.

Ладно, но только не в обтяжку, даже не прямой раскрой ниже груди, шире.

– Я просто люблю свободное, – добавила ты, как будто от тебя ждали объяснений. – И у меня широкий шаг. А высокая талия – это… чтобы романтично.

Но теперь, спустя месяц, на последней примерке ты видишь, как платье облегает тело. Ты стоишь перед огромным зеркалом в примерочной ателье. Гудит лампа дневного света, пахнет неношеной одеждой и горячим утюгом. Ты стоишь перед самой собой и ищешь взглядом то, чего пока не видно, но скоро… Что ты наговорила себе, чтобы зажмуриться и прыгнуть? Когда он сказал, что так поступают праведные люди, настоящие супруги – а ты не могла вообразить, ты даже пупсов в детстве не любила. Но он так расстроился и так тяжко отвернулся. От чего мысли в панике забились о стенки черепа – от обращенной к тебе широкой спины в вязаную полоску или от отчаянного стремления стать настоящей? Когда ты сказала себе, что он знает, как правильно? Это необратимо. Будет расти и пухнуть, пока твое тело в зеркале не изменится до неузнаваемости. После ты уже не будешь принадлежать себе, не сможешь повернуться и уйти. Туманное после парализует неизвестностью и приближается быстрее, чем ты думала. Тело наполняется мерзким теплом, подол широкий и ткань сказочная, но это не помогает. Ничто и никто тебе уже не поможет, слишком поздно. Подбородок опускается, разжимая рот в беззвучном плаче, и ты выдыхаешь его, этот плач, крепко прижав ладонь к ключицам. Ты не хочешь, чтобы швея услышала, но, выходя из примерочной, знаешь, что по тебе заметно, и слышишь ее спокойный, серьезный голос, ведь лучшее утешение – это сделать вид, что ничего не произошло:

– Очень элегантно. И в пир, и в мир.