– Ты с-себя береги, с-сестренка! – выдавливает алкаш напоследок, и ты чувствуешь, что тебя внезапно посвятили в тайный орден, члены которого иногда валяются на обледеневшем тротуаре среди бела дня и ждут помощи от незнакомого братишки или неизвестной сестренки.
До дома ты добираешься сама, дохромав до ближайшей остановки троллейбуса. Опираешься на костыль, который выдали под расписку в травмпункте. Квартира на третьем этаже. Со стуком опускаешь костыль на темно-серые ступени, держишься свободной рукой за перила и представляешь, что шахта подъезда – глотка динозавра, а ты со своим костылем – косточка, которой он подавился и кашляет. Тук-тук, кхе-кхе. Дверь не заперта: он дома. Переступаешь через порог и видишь пальто его сестры на вешалке. Серая с серебристой искрой, гладкая ткань. Они сидят за кухонным столом: он – широко расставив ноги, подав корпус вперед, опершись локтями на колени, уставившись в пол. У нее вопрошающе-прямая осанка, из-за которой она кажется выше. «Что бы ни произошло, я всегда буду на стороне брата», – как-то раз бросила она как будто невзначай, но потом пристально посмотрела тебе в глаза. После казалось, что в словах скрывалась какая-то угроза, непонятно к кому обращенная.
– Ох, что случилось? – спрашивает она и удивленно рассматривает костыль.
Ты рассказываешь про лед, падение, травмпункт, но ни слова не говоришь о патрульном-спасителе из тайного ордена в лохматой черной шапке. Он все так же сидит, широко расставив ноги, и смотрит на тебя, не двигаясь. То, что читается в его взгляде, можно принять за смирение. Но ты уже знаешь: это безжизненная, засасывающая темнота, с которой – и это ты тоже знаешь – лучше не иметь дела. Но устоять перед соблазном трудно, и ты все пытаешься ее истолковать. Он смотрит на твою ногу в гипсе и медленно, как будто машинально кивает.
Переступив порог кухни, ты садишься на свободный стул.
– Смешно, конечно, что кость треснула именно сейчас. Костные ткани должны быть сверхпрочными от всех этих добавок и витаминов, – говоришь ты, кивая на новые баночки, очевидно, только что доставленные его сестрой и стоящие рядком на кухонном столе.
Похоже, твои слова задевают ее. Она приподнимает брови, но ты почему-то совсем не ощущаешь тревоги, как будто костыль и гипс – рыцарские доспехи.
– Тебе дали обезболивающее? – спрашивает она.
– Да, трещина ведь, – повторяешь ты.
– Значит, они и рентген сделали?
– Конечно, – ты начинаешь догадываться о том, к чему все эти вопросы.
– Хоть ты и рассказала им, что беременна, – то есть надеюсь, что рассказала? Уколом или таблеткой? – каждое слово она произносит с нажимом. Тон одновременно сухо-формальный и назойливый. В груди, где-то там, где втекают и вытекают струи воздуха, что-то сжимается.
– Сделали местное обезболивание, дали с собой таблеток. Больно было…
– Эскулапы, – обрывает она. – Милая моя, а как ты думаешь, не будет ли больно рожать ребенка? Гораздо больнее? У меня нет намерения пугать тебя, но пора бы задуматься о том, что тебе предстоит. Однако женщина одарена не-ис-черпаемыми резервами выносливости, и…
И тут начинают течь слезы, и ты ненавидишь свой уродливый плач, когда маска с щелками вместо глаз и бесформенным ртом вытесняет твое настоящее лицо. Его сестра тянется к тебе и кладет руку тебе на колено.
– Слезы не помогут, дружочек…
Ты закрываешь лицо руками, и тут тебя догоняет все: глупое падение на улице среди бела дня, прогулка с костылем. Что ты, возможно, навредила тому, кто у тебя внутри, и ужасная мысль, что, может, оно и к лучшему, потому что плохое всегда можно сделать хуже, довести до предела, и гори оно все в аду.
– Ну все, хватит, – он немного осип от долгого молчания. Нет, не хватит, теперь ты будешь плакать, пока слезы не иссякнут. Тело начинает трясти, и это даже как-то освобождает, у тебя все меньше власти над собой. Только когда он добавляет: – Хватит, можешь идти, – ты понимаешь, что он обращается к ней.
Внутри все замирает. Но она спокойно улыбается, как будто оценив неожиданное сопротивление. Выпрямляется и берет сумочку.
– Что ж, прекрасно. Вы, я вижу, отлично справляетесь и без меня. Но я все же советую тебе принимать вот это, – она указывает на баночки на столе, кивая тебе. – Ради блага ребенка.