– Тебе нужно рассказать, почему ты выбрал этот портрет. Кое-кто из гостей уже опознал стиль Руфиала. Выйди к ним и объясни, почему решил завершить его работу.
Юсеф дико замотал головой.
Слен зажала его лицо в ладонях, и он замер.
– Юсеф, ты можешь это сделать и сделаешь. Иначе клянусь, я убью тебя сама.
– Я помогу ему, – предложила Кидан.
Слен подняла руку:
– Нет. Думаю, нам всем пока стоит держаться порознь. Вечно ходить вместе в такое время неразумно.
Довод звучал вполне логично, но подтекст был ясен – недоверие.
Под руководством Слен Юсеф сумел вернуться к гостям. Он рассказал трагическую историю о молодом художнике, покинувшем этот мир слишком рано; объяснил, что выбрал последнюю работу Руфиала, дабы сохранить его как художника, дабы сделать смертного бессмертным. Гостям байка понравилась, но взбудораженная Кидан в каждом видела потенциального врага.
Враги были здесь? Наблюдали за ними? Смеялись над ними? Затылок закололо, и Кидан развернулась, но в толпе гостей явный источник угрозы не просматривался.
Кидан разнесла свою комнату, ища портрет за трюмо. Его, конечно же, там не оказалось, как и шарфа Рамин. Ящики шкафов остались в беспорядке, одежда – разбросанной по всему полу. Откуда-то выпал браслет Мамы Аноэт. Кидан осторожно подняла его и, расстегнув застежку, нашла таблетку.
Сейчас держа ее в руках, Кидан чувствовала облегчение, собственные былые замыслы давали твердую почву под ногами.
– В чем дело? – У двери комнаты стоял Сузеньос.
Кидан быстро спрятала браслет, встала и повернулась к нему.
– Это ты вынес портрет из моей комнаты?
Кидан хрипела от отчаяния: назвать бы Сузеньоса виновным и покончить с этим безумием.
– Это ты нам угрожаешь? – продолжала Кидан.
– Слен и теперь Юсефу. – Кидан мерила комнатку шагами, заламывая пальцы. – Шарф Рамин тоже исчез.
Похоже, Сузеньос пожалел ее, потому что спросил:
– Кто был рядом, когда Слен и Юсеф совершали свои преступления?
Кидан захлопала глазами, потрясенная тем, что от страха пропустила очевидную зацепку.
Тит Левин. Он убил Рамин, а после того, как Юсеф убил Руфиала, Слен велела ему избавиться от трупа. Кидан сбросила его со счетов как мертвого, но мертвый не значит неспособный связаться с живыми. Тит успел кому-то рассказать? Да, конечно. Наверняка успел.
Кидан швырнула свой золоченый ночник в стену, разбив его.
– Ночник был из Марокко. Его подарила мне милая пожилая дама, – с грустью проговорил Сузеньос. – Мне он очень нравился.
– Это либо «Тринадцатые», либо снова Нефрази. – Кидан продолжала мерить комнату шагами. – Какого черта им от нас нужно?!
– Полагаю, ваше внимание. Им нужно напугать вас.
Кидан стиснула стул у трюмо и попыталась восстановить дыхание. Она смотрела на точку в полу и чертила привычные фигуры.
– Но не из-за этого ты стала крушить мои сокровища, ведь так?
Кидан долго молчала, а потом хрипло ответила:
– Слен и Юсеф думают, это устроила я. Зачем я сохранила тот портрет?
– Хочешь, отвечу?
Высокомерный тон Сузеньоса разозлил Кидан.
– Нет.
Дранаик улыбнулся:
– Птичка, это же очевидно. Тебе хотелось иметь напоминание об их порочности, чтобы мириться с собственной. – Сузеньос отошел от двери и с тоской взглянул на осколки ночника. – Разумеется, ты по-прежнему считаешь друзей идеальными, понятия не имея, что они достались тебе надломленными.
– Они не чудовища. – Кидан стиснула зубы, хотя ее голос дрожал. – Они жертвы, их сбили с толку, у них не было выбора.
– Ты жертва, тебя сбили с толку, у тебя не было выбора, – многозначительно повторил Сузеньос.
От этих слов сердце Кидан болезненно сжалось. Она впрямь была жертвой, хотя никогда не позволяла себе такое утверждать. Жертвы заслуживают понимания и сострадания. Смутьянов изгоняют, иссекают, как инфекцию из плоти мира. Грудная клетка расширилась, на глаза навернулись безудержные слезы. Да что с ней не так? Почему она теперь все время плачет?
Напуганный ее реакцией, Сузеньос подался вперед, очерчивая мокрые дорожки у нее на щеках. От столь внезапной нежности у Кидан задрожала спина. Сузеньос хотел стереть ее слезы, но она отвернула голову. Это было уже слишком. Тень его руки повисла в воздухе, потом медленно опустилась.
– Они совершили чудовищные поступки, но ты за них переживаешь, – мягким, как теплый дождь, голосом продолжал Сузеньос. – Прости их и прости себя.
Кидан не могла заставить себя поднять на него взгляд.
– Знаю, ты рассказывал Юсефу о Руфиале и о «Тринадцатых». Подтолкнул его…
– К убийству. Да.
Кидан резко подняла голову и вытаращила глаза.
– Зачем?
Сузеньос долго смотрел на нее угольными глазами.
– Чтобы научить тебя.
«Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить».
Сузеньос подтолкнул Руфиала к убийству… ради нее. От ужаса слова не шли на язык.
– Что ты такое говоришь?!
– Затем, чтобы показать тебе: если ты любишь их такими, как есть, за их естественные слабости, то сможешь полюбить и себя за свои.
