– То, что совершила я, и то, что совершили они, несоизмеримо. И никогда не будет соизмеримо. Я убила единственную мать, которую имела. – Голос Кидан сорвался, словно его выдернули из самой глубины ее души, так что останется шрам.
Сузеньос не дрогнул и победу ей не отдал.
– Чтобы защитить. Кидан, ты убила, чтобы защитить. Ты ведь думаешь, что, устранившись из этого мира, всех защитишь. Твоя смерть не покончит с насилием. Она лишь огорчит тех, кому ты дорога.
Кидан дико замотала головой, не в силах разговаривать. Но что-то в его черных глазах заставило ее успокоиться и понять. Кидан отражалась в его взгляде, но не такой, как есть, а, пожалуй, такой, какой станет. В зрачках Сузеньоса ее силуэт был обрамлен вечным пламенем, как у богини смерти.
Сузеньос шагнул к Кидан и, низко наклонив голову, запустил длинные пальцы в ее брейды. Его прикосновение и успокаивало ей нервы, и заряжало их электричеством. Кидан сжала кулаки, не давая себе схватить его рубашку.
– Этот мир обожает наказывать девушек, мечтающих во тьме. Я перед ними преклоняюсь.
Слова лились в Кидан, как запретная вода, заставляя ее дрожать. Закованное в оковы чудовище внутри нее предательски мычало в ответ.
Сердце Кидан замерло. Она позволила своему пальцу настучать на бедре символ, но он застыл в нерешительности. Каждый раз, когда Кидан толкала его вперед, палец замирал. Символа, точно передающего ее состояние, не существовало. Сузеньос явно почувствовал ее нерешительность, потому что его взгляд скользнул на ее напряженные пальцы. Он осторожно взял их в руку, помогая расслабиться.
А потом поднес к своим мягким губам. Кидан смотрела во все глаза. Тени у нее в комнате шевельнулись, окутывая их неумолимой тьмой. После всего, что она ему сделала, Сузеньос продолжал к ней возвращаться. Добрую и снисходительную себя она ему не показывала. Однако он терпел ее ненависть, ее злость, ее грубость. Возможно, он единственный в мире мог выносить ее неприглядную сторону и всегда… оставаться рядом.
На секунду, касаясь губ Сузеньоса, пальцы Кидан поняли, что им делать. Они потянулись к его щеке и почти нежно погладили его гладкую кожу. В глазах Сузеньоса вспыхнуло слабое удивление, но он не отстранился. Кидан пометила его мизинцем, нарисовав ему под подбородком новую фигуру. Кольцо, пересеченное тремя линиями. Оно заставило Кидан нахмуриться. Такого символа Кидан прежде не видела, но откуда-то его знала. Может, из снов.
Стук где-то в доме заставил Кидан подскочить. С бешено бьющимся сердцем она прижала ладонь к груди. Сузеньос прислонился к подоконнику, удивленно улыбаясь. Луна серебрила его почти обсидиановую кожу.
Кидан старалась не замечать, как перекатываются мышцы рук Сузеньоса, когда он складывал их на груди, или как колыхнулась ткань его рубашки, обнажая смуглый живот. Тогда, в гостиной, под ее ладонями они казались восхитительно сильными. В горле у Кидан пересохло, ее комната наполнилась ароматами… масел розы и эвкалипта. Колечко пара обвилось Кидан вокруг шеи, отчего стало так жарко, что захотелось раздеться. Ну или раздеть Сузеньоса.
Кидан быстро сглотнула. Слегка нахмурилась. Мало она насладилась им в День Коссии. В день пьянящей свободы, который она не могла пропустить.
– Птичка, ты на меня глазеешь.
Щеки Кидан зарделись, она заставила себя отвести взгляд.
Сузеньос засмеялся гортанным смехом.
– Ты звенишь от напряжения. Если хочешь, я помогу расслабиться. Тебе нужно только попросить.
«Боже!»
– Как насчет ванны? – продолжал Сузеньос, отчаянно сдерживая улыбку. – С маслами розы и эвкалипта?
Кидан вскинула голову, разъяренная и испуганная.
– Что ты сказал?
Иллюзия пара загустела, Сузеньос пропустил ее сквозь пальцы, не сводя с нее любопытствующих глаз.
– Интересно. Похоже, боль в обсерватории не единственное ощущение, которое мы с тобой делим в этом доме.
Кидан знала, что дом обостряет эмоции и мучает ее воспоминаниями о Маме Аноэт и Джун. Но делать вот это? Обнажать ее мысли о нем? Это было просто унизительно.
Кидан заставила себя сосредоточиться. Думать о портрете и о шарфе. Пар постепенно рассеялся, а потом раз, и исчез.
Сузеньос изогнул бровь.
– Если хочешь помочь, скажи, как мне заставить Слен и Юсефа понять, – серьезно проговорила Кидан.
Сузеньос вздохнул, но сказал:
– Когда-то у меня был друг, очень похожий на членов твоей маленькой группы. Познакомились мы детьми, горлопан-служка и принц. Кто был кем, догадаешься сама. Однажды он оскорбил меня, уже не помню, при каких обстоятельствах, и я пожелал, чтобы его выпороли. Но куда больше того я желал, чтобы он служил мне, когда я захочу.
– Приятно слышать, что ты с детства был ублюдком.
Губы Сузеньоса растянулись в улыбке.
– Нет, приятно было, когда он кормил меня фруктами, одевал, пел мне – и все это с ненавистью в глазах.
– Ты же сказал, что вы были друзьями?
