Перед его идеальной, холодной решеткой из ниоткуда соткалась фигура. Не абстракция — живая, дышащая, покрытая потом и грязью. Ратмир. Не мертвый герой, а тот, что стоял в оружейной, сжимая в мозолистых руках свой двуручный тесак, и смотрел на меня тяжелым, упрямым взглядом. Я не просто показал картинку. Я заставил Кассиана, эту машину логики, почувствовать то, что чувствовал старый вояка. Его тупую, солдатскую верность. Его животный страх за командира-чудовище. Его отчаянную решимость остановить меня, если я перейду черту. И даже фантомное ощущение тяжести его меча в руке, боль в растянутых сухожилиях, вкус крови на губах и его последний, торжествующий рев, который был не криком победы, а актом веры.
Я швырнул в него не просто воспоминание. Я швырнул в него концентрированный сгусток иррациональной, неэффективной, но такой, черт побери, настоящей… чести.
Решетка Кассиана задрожала, как от удара. Его безупречная логика столкнулась с тем, чего не могла ни просчитать, ни понять, ни классифицировать.
«Бессмысленно, — прозвучала его мысль, но теперь в ней не было стальной уверенности. Только растерянность, похожая на скрежет металла. — Хаотичный, неэффективный расход ресурса. Он должен был выжить. Выполнить приказ. Это… неправильно. Это нарушение протокола».
«Стоит ли твоя идеальная система, твой безупречный протокол хотя бы одной такой бессмысленной жертвы? — спросил я, и моя мысль была холодной и острой, как скальпель хирурга, вскрывающий старый нарыв. — Ответь. Не мне. Себе».
Его решетка пошла тонкими, вибрирующими трещинами. Он не ответил. Не смог.
Теперь настала ее очередь. Арины.
Перед ее бушующим, золотым вихрем я поставил другой образ. Елисей. Не предатель, не фанатик. А тот сломленный, рыдающий парень у разбитой консоли, с лицом, мокрым от слез и соплей. Я заставил ее, эту стихию жизни, почувствовать его боль. Его ужас от осознания содеянного. Его отчаянное, детское желание все исправить, вернуть, отмотать назад. И даже теплое, мимолетное прикосновение его пальцев к моей щеке. Его последнюю, виноватую, искупительную улыбку.
Я показал ей, что ее жертва, ее всепоглощающий огонь, не просто разрушил. Он дал толчок к покаянию. Он создал из пепла что-то новое, чего не было раньше.
Золотой вихрь на мгновение замер. Его яростное, хаотичное движение прекратилось, и он сжался, будто от удара под дых.
«Боль… — прозвучала ее мысль, и в ней больше не было огня, только тихая, глубокая печаль, как угли в остывающем костре. — Мой свет… моя жизнь… принесла ему столько боли… Я хотела лишь движения, перемен… а породила лишь страдания и смерть. Я была не права. Я была слепа».
«Ты подарила ему выбор, Арина, — ответил я, и в моей мысли не было ни упрека, ни жалости. — Да, это был жестокий урок. Но он заставил его повзрослеть за считанные минуты. Твоя жертва не была напрасной».
Вихрь снова пришел в движение, но теперь это был не яростный танец разрушения. Он стал спокойнее, глубже, будто пламя, которое научилось не только сжигать, но и греть.
Они оба замолчали. Но я чувствовал их глубоко укоренившееся сопротивление, их тысячелетнюю ненависть. Этого было мало, чтобы заставить их сдаться.
В этот момент белое ничто вокруг нас дрогнуло. Пол под моими фантомными ногами пошел рябью, а по безупречной белизне пространства пробежала тонкая, темная трещина, из которой пахнуло холодом умирающего Ядра и запахом озона.
— У нас мало времени, — пробормотал я вслух, хотя никто не мог меня услышать. — Этот ментальный пузырь скоро лопнет, и тогда мы все отправимся в один конец.
И тогда я сделал свой последний, самый рискованный ход.
«Вы оба правы. И оба неправы, — моя мысль была спокойной и твердой, как удар молота по наковальне. — Ваша война бессмысленна, как спор двух зеркал. Ты, — я обратился к решетке, — боишься боли и перемен до такой степени, что готов превратить вселенную в стерильный морг. А ты, — я посмотрел на вихрь, — боишься покоя и стабильности так, что готова сжечь мир дотла, лишь бы не останавливаться. И вы оба готовы уничтожить все, лишь бы не смотреть в лицо своему страху».
Я показал им не просто будущее. Я показал им два варианта их личного рая, который для всех остальных был бы адом.
Первый — их победа. Мир, где победил Кассиан: идеальная, замерзшая, мертвая пустыня, где нет страданий, потому что нет жизни. Безмолвный кристальный пейзаж под черным солнцем. И второй — мир, где победила Арина: бушующий, огненный хаос, где все вечно меняется, но ничто не может уцелеть, сгорая в пламени вечного, бессмысленного движения.
«Нравится? — спросил я. — Это то, за что вы боретесь. Полная, абсолютная, бессмысленная победа. Ваша личная тюрьма, в которой вы останетесь в одиночестве».
Трещины в пространстве вокруг нас расширялись, из них уже сочилась тьма.
