Арина больше не была звездой. Она стала вихрем. Бушующим, непредсказуемым, золотым торнадо из чистой, созидательной и одновременно разрушительной энергии. В ее яростном танце, похожем на взбесившееся пламя, рождались и тут же гибли целые вселенные из света и тепла, вспыхивали и гасли образы миров, которых никогда не было. Она пахла не просто озоном — озоном после грозы и чем-то неуловимо, мучительно знакомым. Запах ее волос после дождя. Укол почти невыносимой ностальгии, который был острее любого клинка. Ее вихрь был прекрасен в своей дикой, свободной мощи, но бесцелен в своей целеустремленности. Он просто был, сжигая сам себя в вечном танце ради самого танца.
А я… я был между ними.
Сначала я не понял, кем или чем стал. Я не был ни решеткой, ни вихрем. Я был… тенью. Непроницаемым, абсолютно черным силуэтом, который не отражал и не излучал свет, а просто существовал. Абсолютный ноль. Пустота, которая поглощала и ледяное сияние Порядка, и огненный танец Жизни, не давая им соприкоснуться. Я был точкой равновесия. Промежутком. Паузой между вдохом и выдохом этого нового мира.
И тут до меня дошло. Посредник? Арбитр? Я? Мужик, который еще десять минут назад хотел размозжить ему башку чужим мечом? Началось в колхозе утро. Кажется, меня только что без моего ведома повысили до арбитра вселенского масштаба. «Работник месяца», черт бы меня побрал. И зарплату, я уверен, не предложат.
Мы не могли говорить. Слова здесь были не нужны, слишком грубый инструмент. Мы общались на уровне чистых концепций.
«Ты — сбой. Искажение. Аномалия, которой не должно было быть», — пронзила мое сознание мысль Кассиана. Она была холодной, острой, как осколок льда, и пронизанной вековой, смертельной усталостью. Его решетка завибрировала, пытаясь расшириться, упорядочить все пространство, включая меня и золотой вихрь.
«Он — противовес», — ответил ему золотой торнадо, и мысль Арины была волной обжигающего, яростного, упрямого света. «Без него твой Порядок — болото. Смерть. А моя Жизнь — просто пожар, который сожжет сам себя». Ее вихрь вспыхнул ярче, отталкивая наступающую решетку. В месте их столкновения родились и тут же исчезли мириады искр — микроскопические «большие взрывы» и «тепловые смерти».
Я ощущал их противостояние не как битву, а как фундаментальное противоречие двух законов природы. Неподвижный объект против неудержимой силы. Порядок стремился все заморозить, структурировать, остановить. Жизнь — все согреть, изменить, заставить двигаться. И они готовы были сражаться вечно, аннигилируя друг друга в этой белой пустоте.
А я был тем, кто стоял между ними. И я понял, что должен делать. Вернее, что я уже делаю. Моя Пустота, мой Голод, был не оружием. Он был буфером. Идеальной изоляцией.
Это был не мой бой. Я был здесь не воином и даже не судьей. Я был… клеткой. Клеткой для двух богов, и одновременно ее единственным тюремщиком. И моя смена, похоже, только что началась. Длиною в вечность.
Этот белый, стерильный вакуум, в котором мы зависли, был не просто пространством, а их полем боя, их личным рингом для выяснения отношений длиною в тысячелетие. Идеальная решетка и золотой вихрь снова начали свой вечный, самоубийственный танец. Ледяные лучи Порядка, острые, как хирургические скальпели, пытались проникнуть в сердце огненного торнадо, сковать пламя Жизни, навязать ему свою кристаллическую структуру. В ответ пламя взрывалось яростными протуберанцами, пытаясь растопить, расплавить лед, превратить его в пар, в ничто. Они были как два упертых барана на узком мосту над пропастью небытия, готовые бодаться до скончания времен, не понимая, что в итоге оба рухнут вниз. А я, их невольный рефери с билетом в первом ряду, должен был этот поединок остановить, пока арена не разлетелась к чертям.
«Хватит!»
Моя мысль была не криком. Она была тишиной. Той самой абсолютной Пустотой, которая на мгновение поглотила и ледяное сияние, и золотой огонь. Вибрация решетки прекратилась. Танец вихря замер. Они оба повернулись ко мне, если можно так выразиться. Я почувствовал их общее, сфокусированное на мне давление, недоумение, переходящее в раздражение. Их безмолвный вопрос грохотал в моем сознании: «Кто ты такой, чтобы вмешиваться? Ты — ошибка. Пыль. Случайность».
Я не стал отвечать им философией или логикой. Против вечности такие аргументы — пшик. У меня было оружие посильнее. У меня была память. Человеческая, иррациональная, до омерзения реальная.
Первый образ, который я вытащил из глубин своего сознания, был предназначен ему. Кассиану.
