В меня хлынуло чужое сознание, чужая боль. Я ощутил вековую, ледяную усталость Кассиана, как свою собственную. Я прочувствовал его бесконечную боль от предательства, его отчаянное, почти детское желание, чтобы мир просто замер, перестал меняться, перестал причинять ему страдания. Я понял его стремление к Порядку не как жажду власти, а как мольбу об анестезии, о вечном, нерушимом покое, где ничто больше не сможет его ранить.
А следом, обжигая этот холод, меня захлестнула яростная, неукротимая жажда жизни Арины. Я почувствовал ее животный страх перед застоем, ее восторг от вечного движения, даже если это движение — в пропасть. Для нее стабильность была синонимом смерти, а хаос — синонимом существования. Она не была доброй, она была живой, и ее воля к жизни была так же абсолютна и беспощадна, как воля Кассиана к покою.
А между ними, в точке моего меча, была моя Пустота. Мой Голод. Не злой и не добрый. Идеальный баланс, точка нуля, способная вместить в себя и бесконечный лед, и бесконечное пламя. Я был растворителем, в котором смешались кислота и щелочь.
Фундамент реальности под нами задрожал. Прежде раздельные потоки энергии рванулись друг к другу, сплетаясь в единый, слепящий клубок противоречий. Три силы, три фундаментальных закона этого мира, больше не могли существовать порознь. Они сливались в нечто новое.
И я, глядя на этот зарождающийся триумвират безумия, с холодной ясностью понял, что сейчас произойдет. Это не будет взрыв. Это будет… перезагрузка. С полным форматированием системного диска. И мы трое — три несовместимых компонента — были ее исходным кодом. Конечная. Просьба освободить вагоны. Навсегда.
Перезагрузка — слово из моего старого мира, до омерзения компьютерное и бездушное. Но никакое другое не подходило, чтобы описать то, что случилось дальше. Мир не взорвался. Он… свернулся. Пространство, время, энергия — все, что составляло ткань реальности, потеряло смысл и коллапсировало в единую, бесконечную, слепящую точку.
Я ощутил это не как падение, а как методичное, послойное стирание. Сначала исчез свет, сменившись абсолютной чернотой, потом ушел звук, оставив после себя оглушающую, давящую на барабанные перепонки тишину. Затем меня лишили осязания: ледяная решетка Кассиана попыталась не просто заморозить, а интегрировать мою суть в свою структуру, сделать еще одним безупречным, безвольным узлом в своей вечной тюрьме Порядка. Я чувствовал, как мои мысли деревенеют, как само понятие «я» начинает покрываться инеем. Следом ударил жар: огненный вихрь Арины — не просто пламя, а первородная энергия созидания, которая грозила переплавить мою сущность, сжечь память и пустить на топливо для своего вечного, дикого танца. Они не просто тянули меня в разные стороны. Я стал канатом в перетягивании вечности, и Голод внутри, мой единственный якорь, взвыл от боли и восторга, вцепившись в них обоих с одинаковой жадностью. Я судорожно держался за обрывки себя: запах пороха на стрельбище, вкус дрянного виски в глотке, усталое лицо Ратмира после боя, смех Арины, который всегда казался слишком громким… Я стал этой мозаикой воспоминаний, просто чтобы не раствориться, не стать просто энергией.
А потом все прекратилось.
Я завис в… нигде. В Белом Пределе. Безграничное пространство без верха и низа, окутанное стерильным, равнодушным сиянием. Тишина здесь была настолько плотной, что казалась физическим давлением. Здесь не было звуков и запахов, но я все еще ощущал фантомную тяжесть меча в правой руке, а в несуществующих коленях пульсировал призрак боли от соприкосновения с ледяным полом. Я был чистым сознанием, точкой восприятия, и отсутствие тела ощущалось как ампутированная конечность, которая не перестает чесаться.
Передо мной, на равном удалении друг от друга и от меня, находились они. Их больше не было. И они были везде.
Кассиан перестал быть кристаллом, став самой идеей. Идеальная, бесконечная, трехмерная решетка из иссиня-черного света уходила во все стороны, и каждый ее луч пел ледяную колыбельную стазиса. Вокруг нее само белое пространство казалось более упорядоченным, более холодным. Символ абсолютного, незыблемого Порядка. Прекрасная в своем математическом, безжизненном величии. Однако, стоило вглядеться, и дефект становился очевиден — одна-единственная точка в самом центре, узел, который не светился, а поглощал свет, словно микроскопическая черная дыра. Это была его боль, его тысячелетняя рана, ставшая частью его сути. И эта поломка на теле совершенства вносила диссонанс, глухую, аритмичную боль во всю его безупречную структуру.
