Похоже, ей бы не помешала встреча с каким-либо Чумаком или Кашпировским, чтобы привести в порядок тело и душу вместе с мозгами, они отказывались слушаться хозяйку и требовали утешения. Кира утешалась. Опустошив бутылку вина, металась по дому в поисках любого алкоголя: водки, виски, коньяка, спирта для примочек, разницы не существовало, в такую минуту могла выпить даже «Тройной» одеколон. И безразличие. Глубокое безразличие к мнению окружающих. Черта приличия стерлась незаметно и быстро. В гостях Кира не выпускала бокала из рук, обходила знакомых и говорила тосты, как будто являлась хозяйкой вечера. С бокалом. Теперь ее можно называть «Дама с бокалом». В редкие часы трезвости Кира страдала: ругала себя последними словами и клялась, что больше даже не посмотрит в сторону алкоголя, держалась за голову и глотала пачками таблетки, пыталась заниматься работой по дому, но сил не хватало. Кира то плакала, то становилась агрессивной и кидалась на всех. Однажды сын, который приехал из Москвы, где жил у Машеньки, обронил мимоходом, что бутылка с вином становится главным украшением на столе. Она зло пробормотала, что он такой же, как и его отец.
За окном стояла тишина, исчезали дневные звуки, растворяясь в полной темноте. И когда уже Кира, устав от разных мыслей, почти уснула, негромко хлопнула входная дверь. Она сжалась в комок и вспомнила другие дни, когда Игорь возвращался домой из командировок. Задолго до его приезда носилась по магазинам и закупала продукты, солила, парила, жарила. Пупырчатые и крепенькие огурчики укладывала рядами в эмалированную кастрюлю, перекладывала дольками чеснока, длинными ветками укропа и широкими листьями хрена; заливала крутым соленым раствором кипятка, приминала сверху гнетом, закрывала крышкой и задвигала посуду в угол. Следом возилась с баклажанами. Отваривала, через восемь часов начиняла их тонко нашинкованной морковью и укропчиком. «Синенькие», как называл их муж, плотно ложились друг к другу боками в стеклянной банке и готовились больше недели. Следом она бралась за дом, драила его и отмывала так, что он сверкал со всех сторон. И в последнюю минуту, в самую последнюю, с трепетом готовила постель: стелила хрустящую простыню, меняла обычные наволочки на новые, украшенные изящными кружевами, изо всех сил трясла углы пододеяльника, чтобы края не оставались пустыми. И вот в назначенный день Кира открывала дверь и с визгом кидалась на шею к мужу: «Ты приехал, ты приехал». Принимала из его рук сумку, бросала в передней, а сама начинала носиться по кухне, пока муж принимал душ. Выбритый и чистенький, он хватал ее за руки и тащил в постель.
– Лопну сейчас, – дышал ей в ухо, не слушая возражений.
– Соскучилась, – шептала она и подчинялась его напористым движениям. И долго лежали потом, касаясь друг друга еще горячими телами, шептались, как будто их могли подслушать. Радостное чувство ожидания, переполненное восторгом, подготовка к его приезду и время счастья на двоих казались бесконечными. Кира сияла, смеялась особым гортанным смехом, который возбуждал мужа. Он старался ущипнуть круглые бока жены, нечаянно задеть грудь или запустить руку в вырез платья. Она повизгивала от неожиданности, хмурила брови для вида, а губы растягивались в улыбке. С его приездом дом оживал и звенел радостью, казался волшебным местом для двоих счастливых влюбленных.
И куда она делась? Радость? Кира не понимала, когда дни выцвели, стали тусклыми и скучными, похожими один на другой. Часы почти остановились, устав двигаться по серому времени. Сколько же лет прошло с момента крика счастья до крика ненависти? С чего-то Кира взяла, что всегда будет смеяться и радоваться, а муж останется постоянной ее территорией, собственностью, которую никто не отнимет. Любовь сейчас у нее измерялась великой утратой – утратой доверия: все в муже было ложным и неприятным, мысли и предчувствия пугали ее, она пыталась отмахнуться от них и не смогла. «Хватит, больше не буду заглядывать ему в рот, пусть живет так, как хочет», – давала себе слово и опять срывалась по мелочам. С ней творилось ненормальное: каждая его реплика, смех казались неопознанными летающими объектами, они ей были абсолютно чужими. Каждый факт пеленговала и пыталась выяснить его возникновение.
Вчера за ужином Кира неприязненно смотрела на мужа, который с аппетитом жевал кусочек кекса с изюмом. И небрежно спросила:
– Говорят, что Лариса, которая была на вечере, вкусно готовит. Тебе понравилась ее стряпня?
– Да, неплохо.
Кира опустила голову, раздумывая, что сказать. Не нашла слов, поднялась и вышла из комнаты. Наглец, мог бы отрицать свою причастность к «Л» и ее стряпне. «Когда же ты нажрешься? Как будто в детдоме вырос, собираешь везде куски и жуешь без остановки, наслаждаясь еще и десертом!» – возмущалась она про себя.
