Мое утро всегда начиналось раньше. Я оставлял Катю в теплой постели. Побеждая сливочно-нежный сон, шагал на работу. День проходил быстро. Мысли не смолкали о Кате. Словно блаженный предвкушал вечер, когда снова смогу обнять любимую.
Наш первый выходной прошел отлично в своей простоте. Мы полдня провалялись в постели и смотрели фильмы. За окном шел мелкий дождь из стальных натянутых на небе туч.
На новой земле все стало по-другому – новые эмоции, другое общение, больше нежности. Теплые летние ночи под звездами вносили краски романтики. Свежий воздух бодрил. Но горящий взгляд и волнующие объятия вскоре ослабли. Катя похолодела как стальной прут. В ее выражении читалась какая-то озабоченность. Когда я возвращался домой, то вместо ласкового приветствия встречался безразличный взгляд. Непонимание легло отпечатком на вереницу мыслей. Мне было важно понять причины.
Мало-помалу, разговоры заходили о будущем. Какая-то связь с ее озабоченностью таилась в глубине, но потихоньку, маленькими дозами выходило наружу.
Если спросить все ли было хорошо? То ответ не удовлетворительный. Наверное, даже хуже прежнего. Не исключено, что беспорядки на родине породили панику и беспокойство в Катином сердце, Но скорее дело не только в этом.
Однажды, после работы, Катя в страхе передала их разговор с бабушкой.
– Сегодня с бабушкой говорила, – с каменным лицом начала она.
– Как там они, все нормально?
– Бабушка ходила на почту, и там кто-то сказал, что на Тополе танки стоят, – в глазах застыла тень ужаса.
Микрорайон Тополь находился через железнодорожную насыпь от нашего дома, буквально в километре. Тревога перекинулась на меня.
– Постой. Может быть ошиблись? Мне мама бы сказала.
– Нет же, – раздражаясь, уверяла она, – бабушка в предынфарктном состоянии собрала сумки. Даже гардину сорвала с окна.
– Куда она собралась?
– Она в панике! Я не знаю, что делать.
Я чувствовал полное бессилие. Не в моей воле было что-то исправить или изменить. Кроме фразы: «не переживай все будет хорошо», не нашлось более убедительного аргумента.
– Нужно что-то делать! Я не могу ждать, когда начнется бомбежка.
– Какие соображения? – неловко спросил я.
– Не знаю. НЕ ЗНАЮ. Нужно уезжать.
– Куда?
Она нервно взмахнула руками и сказала:
– Только в Россию.
Меня бросило в холодный пот, словно бабушка с сумками уже стояла на моем пороге.
– А где жить?
– Все равно где, лишь бы спокойно! Любая развалюха подойдет. Если будет нужно, я сама построю со временем.
Не было сомнений, она имела в виду тот дом, во дворе которого мы находимся. Страх обуял меня. Я понял, что мне адресован призыв к решению проблемы. И поторопился сразу внести ясность.
– Кать, я бы с удовольствием принял всех вас, но пойми я сам здесь на птичьих правах. Моего тут ничего нет. По счастливой случайности есть работа и этот дряхлый дом.
– Я же ничего тебе не говорю, – она сильно поджала губы. Но было видно, что я попал в точку, она рассчитывала на меня.
– А куда ты пойдешь? Куда?
Мы замолчали. В эти минуты жары не чувствовалось. Неясные мысли терзали ум. При всех обстоятельствах Катя крепко хваталась за наши отношения. В ее планах мы были вместе и неважно где. Одно меня смущало, она как-то уводила от моей семьи. Долг перед родными стоял на первом месте, словно нерушимой заповедью, высеченной в сердце.
Было ясно, что Катя ждала мужских поступков. Ей нужна помощь, и я должен проявить себя – показать, на что годится любящий человек. Но вместо необходимости спасаться, я больше видел странные порывы навязчивости и наглости.
Я не хотел ни чем помогать. Она вдруг стала для меня обузой, а бабушка и сын, тем более. И тут, словно озаренный, я понял, что не люблю ее, но люблю то, что между нами происходит. Я больше предпочитал наслаждение, чем решение всяких проблем. Меня не волновало ее расстройство или боль. Но точно знал, что от нее нужно.
Какой же я мерзавец, обвалилась мысль, как комок снега. Как же я могу кого-то критиковать или говорить о мужественности?! Стыд заковал руки и ноги. Наверное, в тот момент я удрученно склонил голову, с позором укрываясь от чужой беды.
Мне открылись мои истинные возможности и силы, они ровнялись нулю. А я лишь похабник, бессердечно игравшийся чужой жизнью. Катя должна была догадаться. Уверен, она все прекрасно понимала, но видимо я много для нее значил, раз вцепилась мертвой хваткой. Она, наверное, до последнего надеялась, что с меня будет толк.
