Сегодня тот самый день, когда всем страданиям придет конец: их заберет этот холод, пробирающий до дрожи, а если не он, то эта теплая земля у заброшенных могил или пронзительный ветер, что заботливо донесет любое тело до близлежащих скал. Мне так спокойно, мне так хорошо, ведь я наконец-то увидела все в ясном свете: меня ничто не держит здесь и никому и ничего я не должна, но никто и не обязан мне – я одинока среди людей. Как же я ненавижу вас, люди, ненавижу за то, что люблю. Я смотрю на вас: вы радуетесь, плачете, недоумеваете – вы живые, а я мертвая. Мертва уже как четыре года, именно тогда я поняла, что мне надоело играть.
Мрачный лунный свет поглощался призрачно белым мрамором города мертвых. Корни засохшего дерева обвивали большинство могил, в том числе и мою. Могу поклясться, что слышала, как стонет оно и сгорает медленно в муках, но временами затихает, осознавая всю безысходность своего положения.
– Ты же не дерево, корни не держат тебя на дохлой земле – встань, отойди от этого проблемного места, иди, живи! – кричу я себе в надежде достучаться до собственного разума.
«Николай и Анна», – раздавалась звоном в моих ушах неровно выцарапанная надпись на соседнем мраморе.
– Зачем? Зачем я прочла ее?! Забудь, забудь все на свете вместе с этой надписью, жгущей сердце мыслью, напоминающей о тепле! Тепле, потерянном навсегда.
А тем временем леденящий холод пробрался до костей, тело вздрагивало без моей воли, мозг молил меня идти к теплу – оба они не могли понять добровольной попытки дождаться смерти от холода. В этот самый момент мое Я отделилось от них: я не мое тело, и я не мой разум. Кто же я? Ведь в этот момент я больше не принимала решения, не думала – думали за меня, но было поздно: тело застыло в последнем своем движении, мысли, ранее скованные одной идеей о том, чтобы дать мне выжить, опустились в блаженство, спокойствие, которого мне так не хватало.
Меня не существовало, и только в последний миг я дотронулась до нее, она словно спала все эти дни.
– Как тебя зовут? Кто ты?
– Я – это ты. Я Паулина. Ты не хотела принимать меня, но теперь я здесь.
– И что теперь?
– Теперь ты увидишь все своими глазами.
Тот день остался лишь мутным воспоминанием, стертым до невозможности прозрачно чистой речной водой и грудой красных, хрупких от сухости, листьев.
– Паулина, ты здесь? Вставай! Не время спать, холодно же! – доносился сверху его голос.
Я лежала среди тьмы с мелкими лучами света. Он достал мою руку и потянул вверх, вызволив из темницы сна, сотканного одеялом из умиротворительно красных листьев.
Листья опали, а на их месте была лишь я, сияющая очередной настоящей улыбкой:
– И куда отправимся на этот раз, Тим?
– Куда угодно, подальше от этого холода и надвигающейся зимы.
– Другого ответа я и не ожидала от мудрого капитана Тима, – желая развеять утреннюю скуку, я заиграла на тонких струнах его души.
– Кто-то сейчас доиграется с утра пораньше! – пытался он скорчить злость, что выходило довольно нелепо.
– Сначала догони! – прокричала я, взобравшись на первый попавшийся булыжник каменной реки.
Он медленно, с неохотой поднялся за мною. От радости я бежала и прыгала с камня на камень, претворяя мечты о легком полете, чувствуя каждой клеточкой тела аромат и благоухание жизни. А красные листья все так же летели по небу, нагоняя нас или заполняли собою землю, застывшую в предвкушении холодов.
Еда была домашней кухни, но в ней чувствовалась серость, словно чего-то не хватало, может, любви при готовке, а может, просто каких-нибудь специй и красителей, которые обычно добавляли в соседних заведениях для привлекательности блюда. Аппетит содержимое тарелки не вызывало, не текли от нетерпения отведать слюни, как обычно это было с ней в какой-нибудь фастфудной забегаловке, но и отвращения пища не вызывала.
В конце концов, голод одолел ее, и она надкусила один из нарезанных кусочков котлеты, тот, что был более привлекательным. Никаких красок и взрывов во рту она не ощутила, но желудок ее был благодарен за нескромное подношение.
«Вкус мяса, немного соли и чего-то еще – больше ничего, – думала Надя. – Так что же в этом особенного? Вот так есть сочное, как на картинке семейного ужина, что неровным слоем была наклеена на баннере, стоящем в центре города».
На что она надеялась? Что накопи она деньги на ужин в маленьком кафе домашней кухни, так сразу ощутит, нет, окажется в атмосфере теплой семьи и дома? Но ничего не произошло, надежда не оправдалась.
На сером, давно не мытом потолке из стороны в сторону покачивалась люстра, словно маятник, оттикивающий время назад, к советской эпохе, откуда был сам. Окна простирались от потолка до пола, но, тем не менее, свет слабо пробирался в комнату, так как этаж был наполовину спрятан под землей, словно заготовленный, но так и недоделанный из утраченной надобности бункер.
