Стены его давили на Надю, и от робости она неровно держала спину, словно кто-то сильно сжимал грубой ладонью ее легкую, как шапочка одуванчика, голову. Но почему-то среди этой мрачной, невзрачной, как ничем не прикрытая белая мятая грязная майка, атмосферы со временем Надя почувствовала себя куда уютнее и спокойнее, чем снаружи, среди своих ровесников.
«Интересно, отчего, – думала она, – ведь в этом месте нет ничего особенного, никакого чуда и магии. Обычное кафе на наполовину зарытом этаже старого хрущевского здания».
«Вот именно: здесь ничего особого нет, а значит, нет угрозы. Мы в безопасности», – слышала она успокаивающий, снижающий тревогу внутренний голос.
Она не знала слова «нет», ей было чуждо чувство отчаяния, она всегда стремилась бодрить окружающих, ей не сиделось на месте, и нужен был повод или удивительный вид, чтобы отвлечь ее и заставить остановиться, задуматься, хотя удивить ее всегда было легкой задачей. Для нее, как для ребенка, мир казался неузнаваемым, безграничным и полным интересных вещей, которые еще не изучены. На деле она могла встретить за сутки три раза одного человека и ровно три раза пожелать ему доброго утра, дня или вечера, а сколько после этого задать любопытных вопросов, расспросить, как дела, словно за эти часы изменилось полмира. Но она никогда не получала ответов, а только воображала, что это случилось.
Тим сидел напротив тускло окрашенного окна, замазанного по краям противно бирюзовой краской. Быть может, где-то там, за стеклом, мир все так же играл контрастом и красками, но человек, сидевший внутри белой городской больницы, не желал и видеть хоть каплю солнечного света и, тем более, режущего глаз яркого цвета.
Перед его глазами, на старых белых кирпичиках здания, висели картины в золоченых рамах, тоскливо напоминающие о прошлом. На одной из них возвышался хвойный лес, а по щебню стелилась железная дорога.
Она стояла на краю обрыва – возвышения, когда-то давно построенного для железной дороги. Пронзительный ветер трепал непослушные белые пряди волос, неаккуратно собранных в маленький хвост. Тридцать четвертый километр – так назывался этот населенный пункт, точнее, то, что от него осталось, – совсем опустел: сломанные бревенчатые дома, брошенные, несколько раз промокшие дрова, поваленные столбы с электропроводами, заросшие травой тропинки, серые тона мощеных улиц, зеленый сетчатый забор, отделяющий искусственно созданное возвышение, на котором и наблюдала Паулина за всей картиной. За ее спиной стоял старый локомотив с тремя вагонами. Этот поезд уже никогда не поедет: его конечная здесь, и здесь же он отдаст свои последние силы.
Пока Паулина оглядывала окрестности в поисках людей, Тим тщательно исследовал последний вагон.
– Ничего, – досадно прокричал он, выглянув из тамбурной двери. – Пусто. И в двух других тоже. Если кому-то что-то было нужно, он уже давно все вынес.
– Сейчас бы гречки с подливой, – мыслила она вслух.
– Или хотя бы с тушёнкой, – подхватил он. – Но, увы, я ничего не нашел. Попытаем счастье в этой деревне?
– Там никого нет.
– Почему ты так уверена? А может, есть. Но если нет, то хоть еда будет, надеюсь.
– Темнеет, стоит переночевать в вагоне: вблизи нигде нет целой крыши.
– Удивительно, словно тайфун прошелся по этому месту.
– Кстати, насчет тайфунов, – она протянула руку в сторону обрыва. – Там, на севере, небо не просто вечереет, темные тучи сгущаются и идут прямо к нам.
Она быстро окинула взглядом округу, со страхом посмотрела вниз, на подножие искусственного холма, а после вновь на устрашающее взор небо. Резкий поток ветра взъерошил ее волосы, светлые, играющие в последних лучах солнца пряди, не имея собственного цвета, переливались тремя первыми цветами радуги.
– Тебе стоит крепче завязать хвост. – Этот перелив манил Тима, и он хотел дотронуться до ее волос, но только Тим протянул руку, как ветер распустил их полностью.
– Не надо, не трогай, – мило пригрозила она. – Я люблю, когда мои волосы развевает поток ветра.
Ветер становился все сильнее, а тучи сгущались и тянулись им навстречу. По выражению лица Тима было понятно, что он передумал идти вперед, он вновь посмотрел на Паулину: ее белые окрашенные солнцем волосы темнели вместе с небом на глазах. Тим снова вспомнил тот удивительный факт, что ни ее волосы, ни ее глаза не имеют собственного цвета, а повторяют настроение природы и неба. Кто она, та загадочная девушка, что так долго томилась и наблюдала окружающий мир из окна? Почему не покидала свой чердак? Почему называет себя призраком? Почему знала его, Тимофея, и всех его друзей, а он ее нет? Все эти вопросы вновь озадачили Тима, забили его голову.
Белые молнии сверкали на горизонте, солнце скрылось и село за облаками. И с каждой белой вспышкой Тим приходил в ужас – не от самой грозы, а оттого, что в эти секунды силуэт Паулины пропадал из виду, будто полностью сливался с окружающим мгновениями белоснежным миром.
– Все-таки она призрак? Или это игра света? – шептал он про себя.
