Я представила пики Монблана, покрытые весенним туманом, мои миндальные деревья в цвету, виноградные лозы, отяжелевшие от гроздьев винограда. Представила Анаис, склонившуюся над прилавком и оживленно подшучивающую над кем-то из посетителей. Представила нетерпеливые глаза моих учеников, умоляющих рассказать еще одну историю. Все это было так глупо. Глупо было приходить сюда, жить здесь, думать, что у меня может быть все это, у такого чудовища, как я. Я понимала это сейчас, но легче мне от этого не становилось.
– Уходи, – сказал Сейду, отводя взгляд. – Уходи сейчас, пока мы тебя не застрелили или не выдали немцам, как следовало бы.
Облегчение захлестнуло мое тело. Мне не придется их убивать.
– Не думаю, что все в этом городе согласятся со мной, – продолжал Сейду, – поэтому советую поторопиться.
Дероше взглянул на Сейду, а затем снова на меня. По его глазам было видно, что он предпочел бы меня застрелить. Я немедленно повернулась и побежала в дом, пока этот испуганный дурак не сделал какую-нибудь глупость и не обострил ситуацию.
Они следовали за мной и нервно стояли на кухне, а я металась из комнаты в комнату, запихивая в свой старый рюкзак все, что могла: одежду, кремень и жестяную банку, в которой хранились мои сбережения от проданных картин. Когда я взяла рюкзак и открыла входную дверь, на горизонте занималась заря. Я протянула Сейду кошелек, полный монет, который сняла с мертвого солдата.
– Это для детей, – сказала я. – Им нужна теплая одежда.
Он посмотрел на кошелек с презрением и мотнул головой.
– Уходи. Пока не рассвело.
Я едва успела дойти до деревьев, как вспыхнуло пламя. Стена дровяного сарая почернела и обвалилась, оконная рама упала, и стекло разбилось. Огонь побежал по цветастым занавескам на окне кухни. Я сидела на снегу и плакала, а языки пламени трепетали, пожирая мой дом, радостно метались в бешеном танце, как рыжие стервятники, над рухнувшим каркасом, лакомясь нежными внутренностями, поглощая мои последние наивные надежды когда-либо обрести настоящий дом среди людей.
Через несколько часов я сижу на диване в гостиной Хардмэнов. Огонь в камине догорает дотла, а я переключаю каналы на телевизоре, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Признаюсь, во время моего пребывания у Хардмэнов меня соблазнило веселое, хотя и искусственное общество этого устройства. Телевизор обладает какой-то успокаивающей силой, и временами я ловлю себя на том, что смотрю на него с удивлением и ужасом. Он так помогает успокоиться, когда вы в возбужденном состоянии, например, расправившись с соседским хулиганом.
Музыкальные клипы – есть целый канал, где показывают только их, – особенно гипнотизируют и будоражат: молодежь прыгает, волосы развеваются на ветру, блестящие губы, гладкие плоские животы с черной запятой пупка, ничем не прикрытая сексуальность, доходящая почти до порнографии; женщины, по крайней мере пять на каждого мужчину, в тонких полосках ткани вместо одежды, ухмыляющиеся, пока полностью одетые мужчины швыряют и ощупывают их, словно рабынь на аукционе. Это слегка напоминает мне Déjeuner Sur l’Herbe [77] Мане, и я уверена, что его старые недоброжелатели чувствовали бы себя вполне оправданными, если бы дожили до MTV.
Не в силах ужасаться дальше, я переключаю каналы, пока не попадаю на комедийное шоу: нарочито обычные люди в нарочито заурядной обстановке среднего класса закатывают глаза и выбивают друг у друга из рук разные предметы к неимоверному удовольствию толпы; кажется, это шоу снимали, надышавшись веселящего газа.
Когда я засыпаю, фейерверки света, вырывающиеся из экрана, странным образом проникают в мои сны. Я стою у окна хижины Пироски с Вано и смотрю, как яркие вспышки света снаружи растворяются на фоне темных стволов деревьев. Кажется, хижина наполовину погружена в землю, и сквозь щели в балках просачивается грязь.
– Твое время почти пришло, – говорит Вано, поворачиваясь ко мне.
– Время для чего, Вано?
– Время для опустошения, для смерти всего, что ты знаешь. Нагими мы приходим в этот мир, как говорят, и нагими уходим – наступает время, когда ты лишишься всего и войдешь с пустыми руками в новое. Ты готова?
– Я не знаю. Я? Как узнать, готов ли ты к чему-то, чего никогда раньше не испытывал?
Он улыбается мне, тонкая струйка пота стекает ему на глаза.
– Только потому, что очень устал от старого. Когда готов обменять его на что-нибудь – на что угодно.
Сверху падают искры, осыпая нас градом шипящих синих, красных или белых угольков, и грязь продолжает шуршать, просачиваясь сквозь щели.
– Я очень устала от старого, – бормочу я. – Так устала.
– Тогда ты готова, – говорит он с мягкой улыбкой.
В небе взрывается большая легкая искра, ее угольки пробивают соломенную крышу, и я просыпаюсь от звука поворачивающихся ключей в замке входной двери.
