Я достаю еще один альбом для рисования и пролистываю его. В нем модные иллюстрации и зарисовки фигур. Изящные женщины хмурятся, принимая неестественные позы, и демонстрируют туалеты. Потом несколько пустых страниц, а за ними мальчик. Это мальчик с растрепанными темными волосами и большими блестящими глазами, такими же, как у Лео, но глаза глубже посажены, брови толще и прямее. Рот тоже немного другой формы, губы более изогнуты. На подбородке ямочка, которой нет у Лео.
Когда я вижу первый рисунок, я думаю, что это Лео, но он плохо нарисован, но рисунков с этим мальчиком много, и черты его лица повторяются. Это Макс. Не жираф, а мальчик, брат, сын, погибший в машине. По вине Лео. Макс, чье имя и все напоминающее о нем тщательно исключены из этого дома и из разговоров, но чье присутствие, даже после смерти, столь же осязаемо, как и при жизни.
Снова и снова я вижу рисунки с этим мальчиком – в фас, в профиль, он смеется, хмурится, спит. Есть несколько рисунков, на которых он спит, каждый раз свернувшись калачиком на боку, головой на подушке из своих растрепанных волос. Встретив на нескольких страницах один и тот же рисунок, в одной и той же характерной позе, меня осеняет мысль, от которой перехватывает дыхание. Может быть… может быть, так он выглядел, когда его нашли? В багажнике? Не спит, а…
Переворачиваю последнюю страницу, и из альбома лицевой стороной вниз выскальзывает фотография и падает мне на колени. В ней дыра, края дыры кривые и неровные. Я переворачиваю фотографию.
Это фотография двух детей, один совсем малыш лет трех, а другой почти еще младенец, ему где-то год. Оба одеты в свитера, пальто и шапки-ушанки. Старший сидит на скамейке в парке, а младший устроился у него на коленях. Позади и вокруг них раскинуты ветки дерева с белыми цветами. Старший ребенок – я полагаю, Лео – крепко обнимает младшего, не давая ему вывернуться, он явно к нему очень привязан. Макс ухмыляется редкозубым ртом и игриво вырывается из объятий брата. Выражение лица Лео невозможно разобрать, потому что оно стерто. Дырка, прожженная, скорее всего, кончиком сигареты, полностью лишила его лица.
Я смотрю на фотографию долго, минут десять, пытаясь представить себе некую цепь физических событий, некое гипотетическое происшествие, которое чисто случайно могло испортить фотографию. Наконец, закрываю альбом и бросаю его на пол перед собой. Какое-то время просто сижу и смотрю на него с грустью и отвращением. Чувство растет, смешивается с гневом, пока гнев не переполняет меня. Могла ли Кэтрин взять сигарету и выжечь лицо Лео на фотографии? Может ли ее реакция на трагедию, случившуюся с ее детьми, быть гневом? Может ли она обвинять маленького мальчика? Может ли она злиться на своего маленького сына, который был не только преступником, но и жертвой?
Встаю, подхожу к раздвижной стеклянной двери и гляжу наружу. Свет с соседского подъезда разрезает двор на две части: светлую и темную. Эта совершенно неугомонная собака, которую все еще беспокоит мое присутствие, мечется взад и вперед, то в тонкую полоску света, то назад в темноту, потом обратно.
Свет и тьма, странно, как близко они могут быть друг к другу. Можно стоять в свете, и видеть все ясно, как днем, а потом шагнуть влево и ослепнуть в полной темноте. Кто знает, что там? Кто знает? Кто знает, что думают другие люди? Ты видишь их или думаешь, что видишь – их черты, жесты, действия, словно на свету, – но все это окутано непроницаемой тьмой.
Представляю себе, как Лео стоит под палящим солнцем, слышит крики матери, смотрит, как скорая помощь увозит его брата. Лео на похоронах своего брата в крошечном костюмчике. Лео кашляет в рукав матери. Маленькое, счастливое лицо Лео тает и плавится под ее сигаретой. Лео боится играть в собственном дворе из-за этой собаки. Эта рычащая, лающая, злобная, сумасшедшая собака. Лео окружен одними недоброжелателями. Все лают и рычат. Ни капли милосердия, ни капли сострадания.
В животе разливается тепло от голода и закипающей ярости. Я смотрю на собаку и думаю, а почему бы и нет? Одной злобной рычащей тварью, пугающей Лео, меньше.
Я тянусь к ручке раздвижной стеклянной двери и думаю, правда, а почему бы и нет?
Сначала я закапывала солдат так же, как и первого, прямо там, где они упали, в снег, но так не могло продолжаться долго – во время весенней оттепели моя тайна раскроется, и последствия будут непоправимы. Кроме того, столько крови мне было сразу не выпить, а видеть, сколько ее уходит впустую, было невыносимо. До сих пор я только и делала, что едва выживала, и не могла устоять перед возможностью сделать запас на тяжелые времена, которые могут быть впереди.
Я начала таскать тела домой и складывать их в дровяной сарай за домом, чтобы потом слить и сохранить кровь. Это была очень холодная зима, в сарае стоял ледяной холод, идеально подходивший для хранения, и о запахе разложения можно было не волноваться. Я сливала кровь в жестяные ведра для молока, а трупы складывала в угол, чтобы избавиться от них позже.
