Бог безвременья полностью

Она улыбается и снимает крошку табака с языка.

– Я никогда не брошу курить окончательно, – продолжает она. – Крайне полезно оставаться на одной волне с зависимыми. А большая часть преступлений, как я думаю, связана с зависимостью того или иного рода. Какие-то потребности или желания у преступников становятся для них настолько насущными, что заставляют забывать обо всем остальном, о последствиях, о чувствах других людей. Они хотят получить желаемое очень сильно и без промедления. Прямо как я. – Она затягивается сигаретой и выдыхает длинное облако дыма. – Я полностью их понимаю.

– Это очень интересная… точка зрения, – вежливо замечаю я.

Она выпускает еще одну струйку дыма в темнеющее небо, а я продолжаю вяло делать вид, что ищу что-то в багажнике, надеясь, что разговор подошел к концу. Однако она продолжает.

– Хотя, наверное, больше в этом нет нужды. Здесь, в прекрасном, тихом Порт-Честере. Не так тут много преступников, чтобы быть с ними на одной волне, по крайней мере, в этом, – говорит она, поднимая сигарету и глядя на нее. – Здесь люди вламываются на кладбища и в коровьи стойла, и я еще не придумала никакой теории зачем…

При этих словах у меня перехватывает дыхание, и жар разливается по моему лицу, но я только медленно сглатываю слюну.

– …так что теперь, пожалуй, я просто курю.

Она оглядывается, и ее взгляд, минуя дорогие внедорожники родителей и даже зеленый «ягуар» Снайдера, останавливается на моей машине, стареньком «датсуне».

– О, детка! – выдыхает она. – Какая машинка! Просто прелесть! Не знаете, чья она?

– «Датсун»? Моя.

Она подходит к машине, делает еще одну затяжку и начинает ходить вокруг нее, разглядывая со всех сторон.

– Извините, я просто обожаю эти необычные старинные европейские автомобили. Столько своеобразия! Напоминают мне машины из старых британских шпионских фильмов.

Она бодро присаживается на корточки возле бампера, проводит большим пальцем по вмятине.

– Вот незадача, – говорит она, глядя на меня. – Не будь вмятины, была бы в безупречном состоянии.

Как у нее это выходит? Интересно, как? Обращает внимание именно на то, что ей видеть не следует.

– Меня мало волнует стоимость при перепродаже, – отвечаю я.

– А что случилось? – спрашивает она.

– Слегка задела за отбойник. Достаточно давно. Да так и не удосужилась починить.

– Хм. Забавно. Я приметила эту машину еще в день открытых дверей – она выделяется на фоне остальных, – но на ней не было повреждений.

Отвечать что-то и защищаться – так бы поступил тот, кто лжет. Но я просто говорю «хм» и продолжаю рыться в багажнике.

– У меня приятель в городе работает в автомастерской. Он легко может все починить. Если хотите, могу ему позвонить. Не хотите же вы ездить с разбитой фарой? – Она поднимает брови, глядя на меня. – За фару можно и штраф получить.

Я не хочу, чтобы она или какой-то ее приятель крутились рядом с моей машиной.

– О, фара работает. Пострадал только внешний вид, но спасибо за совет. Я попрошу у вас его номер телефона, когда соберусь этим заняться. Пока у меня много других дел.

– Да, понимаю, не все так помешаны на мелочах, как я. Для меня невыносимо видеть противную вмятину на такой сказочной машине.

Сидя на корточках у помятого бампера, офицер Маккормик роняет окурок на землю.

– Ладно, я убегаю, – говорит она, встает и затаптывает окурок носком туфли. – Еще раз спасибо за гостеприимство. Было чудесно.

Она подмигивает и кивает в сторону второго этажа дома, где проходил концерт.

– Спасибо, что пришли.

Она бросает последний взгляд на мой «датсун» и садится в свою машину. Я делаю несколько глубоких вдохов и вытаскиваю спортивную сумку из багажника. Всегда ли офицер Маккормик делится своими взглядами о психологии преступников с тем, кто оказывается рядом, когда она курит? Я задаюсь этим вопросом, открывая задние двери и вытаскивая красиво упакованные подарки. Или ее слова действительно полны намеков, и мне это не кажется? Трудно сказать. Я совсем недавно так перепугалась, вообразив, что Генри Эмерсон идет по моему следу, но сейчас такая мысль кажется смехотворной. Но Саманта Маккормик не добрая соседка, ее работа – всех подозревать, и, с моей точки зрения, она неплохо справляется со своей работой.

Стараясь удержать в руках подарки и сумку с вещами Лео, я захлопываю бедром дверцу, потом недолго вожусь с входной дверью и, наконец, заношу все это в дом.

Я поднимаюсь по лестнице в спальню – третью слева от моей, в дальнем конце коридора. В этой комнате я жила в детстве. Две односпальные кровати, застеленные старинным постельным бельем цвета слоновой кости и сшитыми вручную одеялами, стоят рядышком. Прошлое висит толстым слоем, как осадок, но я надеюсь, что Лео не почувствует этого, когда войдет. Кидаю сумку на кровать и прячу подарки в шкаф.