Когда я спускаюсь вниз, то вижу Кэтрин с Лео в прихожей. Она стоит ко мне спиной. Я останавливаюсь на нижней ступеньке, не зная, то ли присоединиться к их разговору, то ли не мешать им. Кэтрин стоит перед Лео на коленях и что-то тихо ему говорит. Я не слышу ни слова, но вижу выражение его лица. Он странно спокоен, его рассеянный взгляд где-то далеко, как будто он забрался в глубь себя и слушает ее откуда-то со дна ущелья. Он сосредоточенно думает. Это видно по его лицу. Что он думает? Что он понимает из всего этого?
Он задает вопрос – «почему» или «когда», не могу точно сказать, – его взгляд все еще рассеян. Она неуверенно обнимает его за плечи, странный жест механического проявления любви, но он все так же напряжен. Я четко осознаю, что это важный момент в жизни Лео. Мама бросает его на Рождество с няней, но она едет на реабилитацию, и их жизнь после этого, возможно, наладится. Интересно, как он будет об этом вспоминать в будущем?
Кэтрин встает, оборачивается и видит, что я застыла на нижней ступеньке. Я подхожу, встаю рядом с Лео и кладу руку ему на плечо.
– Слушайся мисс Колетт, – говорит Кэтрин. В ее глазах блестят слезинки. Она пытается скрыть их, обращаясь к Лео, а потом роясь в сумочке в поисках ключей от машины, которые отдала мне. Я протягиваю ей ключи, и она забирает их.
– Я положила бутылку сиропа от кашля в сумку Лео, – говорит Кэтрин, моргая и, наконец, глядя на меня. – Я заметила, что он сегодня как-то нехорошо кашляет.
– О, хорошо. Да, я тоже обратила внимание. Ой! А еще мне пришло в голову – не могли бы вы дать мне номер для… ну, чтобы с вами можно было связаться? На всякий случай.
Кэтрин в ужасе прикладывает руку ко лбу.
– Это, безусловно, может пригодиться. Боже мой, какая я несобранная!
Она смотрит вниз, мысленно ища на себе – в кармане брюк, в кармане куртки, в сумочке – номер телефона. Наконец она достает из сумочки ежедневник.
– Где же я его записала, никак не найду… – бормочет она, перелистывая страницы. – Вот!
Она находит ручку, переписывает номер на чистом листе и вырывает его из ежедневника.
– Еще раз спасибо, – говорит она, протягивая его мне. – Не представляю, как вас отблагодарить.
Я киваю с улыбкой, а потом почему-то чувствую необходимость что-то сказать.
– Я верю в вас, Кэтрин, – мне бы хотелось, чтобы слова обладали силой магических заклинаний и были способны влиять на реальность. – Мне кажется, это… настоящий переломный момент… и ваша жизнь изменится к лучшему. Вы должны верить в свои силы и добьетесь того, к чему стремитесь.
Она смотрит на свои руки и улыбается, ни один из нас не знает, что делать с таким неуклюжим и неловким проявлением чувств.
– Спасибо, – отвечает она. – Мне пора идти.
Я киваю.
– Веди себя хорошо, – снова говорит она Лео, сжимая его плечо. – До скорой встречи.
Затем она поворачивается и уходит.
Мои надежды на то, что Халла бросит живопись, не оправдались. На следующее утро она сидела на той же груде мешков с рисом, в том же грязном платье, в том же красном хиджабе и с той же широкой милой улыбкой. На этот раз я купила по дороге пакет фиников, и на этот раз она не удовольствовалась тем, что просто пользовалась моими красками и кистями. Сидя перед холстом, она протянула мне кисть, указывая на деталь ее картины с открытой выжидательной улыбкой на лице, – она явно просила, чтобы я ей что-то показала.
Я фыркнула, но потом показала ей – только то, о чем она конкретно спросила, и без особой теплоты. Она серьезно кивала, а затем изо всех сил старалась повторить. В конце дня она смотрела на свою картину, оценивающе склонив голову набок. Вышло плохо, но лучше, чем прошлый раз, и она это понимала.
Мне стоило обрадоваться, когда следующим утром моей ученицы не оказалось на мешках с рисом, и я могла рисовать в тишине и одиночестве, но вместо этого целый день я не находила себе места. Мне то и дело казалось, что я вижу ее в толпе или она выходит из-за угла, а поняв, что это не она, я погружалась в раздумья о том, где же она могла быть и почему не пришла. При мысли, что она просто потеряла интерес к живописи, у меня защемило сердце и я почувствовала разочарование как учитель, и весь день ловила себя, что бормочу: «ну и хорошо» и «откуда у нее взяться интересу».
К вечеру, однако, я всерьез выискивала Халлу в каждой кучке детей, объясняя ее отсутствие всевозможными несчастьями, которые могли с нею приключиться. Я не нашла ее. Ну и хорошо, сказала я себе, входя в сумрачный вестибюль пансиона.
Увидев следующим утром свою маленькую ученицу на привычном месте, я испытала откровенное облегчение – хотя ни за что бы в этом не призналась, – но оно быстро сменилось тревогой при виде синяков у нее под глазами и запекшихся пятен крови на подоле платья.
– Ты поранилась, – спросила я, признавшись, наконец, в своих успехах в арабском.
